Декабрь 2011
Империи после себя оставляют: потоки мигрантов, великие литературы, коллективные фантомные боли, лингвистические курьезы, множество однотипной архитектуры и – слава Богу, не всегда – войны. После первой мировой в качестве главного наследника имперского принципа универсализма числился национализм, это торжество разом и партикуляризма, и гомогенности. Самое любопытное, что национализм порожден именно эпохой колониальных империй – невозможно себе представить «движение за национальное самоопределение», скажем, Эстонии или Украины, или даже Индии – без существования Российской или Британской империй. На входе в колониальный период мы имеем захваченные колонизаторами этнически пестрые территории, на выходе – сформировавшиеся политические нации, гордо возводящие собственную идентичность к допотопным временам (кстати говоря, в отличие от той же Британии или Франции, это имеет отношение и к «титульной» в своей империи России, которую можно рассматривать как колонию самой себя, точнее – собственной элиты).
И вот пришло время расплаты по долгам. Бывшую метрополию наводняют жители бывших заморских (или просто дальних) территорий, вызывая конвульсивные движения властей, которые мечутся между инстинктивной ксенофобией избирателей и непреложностью демократической риторики. Имперские языки претерпевают то ли пагубную, то ли плодотворную децентрализацию, вызывая восторг лингвистов и ужас пуристов. Одна из самых интересных книг уходящего года – «Лондонцы» живущего в британской столице канадца (sic!) Крейга Тейлора; в ней он собрал рассказы польских рабочих, беженцев из Африки и Ирана, приезжих из вымирающего севера Англии, потомственных кокни о том, как им живестся в этом городе. Все говорят на английском, но здесь, скорее, стоило бы применить множественное число: все они говорят на английских языках. Эта одна из причин, почему книга Тейлора столь увлекательна – в ней не только человеческие драмы, в ней разноголосица и разноязыкица, культурно-лингвистический галор. От постимперского нон-фикшн перейдем к фикшн: чуть ли не самые главные книги в британской прозе последних десятилетий написаны потомками бывших колониальных подданных – Салманом Рушди, Джоном Кутзее, Зэди Смит, Моникой Али, Ханифом Курейши и так далее и тому подобное. Я уже не говорю о том, что в четверке «великих модернистов» первой половины прошлого столетия – два представителя колониальной Ирландии и один еврей, живший в Богемии, писавший на немецком, ставший чехословатским гражданином, умерший в австрийском санатории. Что до бывшего имперского пространства, то достаточно проехаться по непрямому маршруту Львов-Прага-Краков-Будапешт-Вена-Триест-Милан, чтобы понять: глобализация – вовсе не сегодняшнее изобретение. Впрочем, первой, единственной, настоящей и неповторимой империей была, все-таки, Римская, прочие – невольные эпигоны.
Сейчас мы отмечаем двадцать лет распада одного из таких эпигонов (надо сказать, весьма нетривиального) – СССР. Несмотря на то, что прошло уже две декады, и что новые страны пошли разными путями – исповедуя, по большей части, различные оттенки умеренного национализма – «советское пространство» отчасти сохранилось, превратившись в «постсоветское». Держит его многое – и еще не вымерший тип советской политической культуры, и русский язык, как бы к нему ни относились в разных местах, и многое другое. Да и само пространство... оно существует, усеянное, будто территория бывшей Римской империи, однотипными публичными строениями – сталинско-палладианскими Дворцами культуры, типовыми райкомами партии, школами и кафе-стекляшками, некогда носившими задушевное название «Встреча». Пришло время отрефлексировать, что же такое происходит со всем этим, понять, как национализм, выросший в социалистической империи (чему в этом году был посвящен спецвыпуск журнала «Неприкосновенный Запас»), стал теперь постсоветским, как он «обустроил» пространство бывшего СССР. Грядущий номер НЗ – как раз об этом, о «реорганизации советского пространства», пользуясь удачным выражением социолога Александра Кустарева. Вот что Кустарев пишет об этом в готовящемся к изданию 80 номере НЗ:
«На рубеже 1990-х годов российство совершило крутой исторический вираж, оказавшийся совершенно неожиданным. Наблюдатели либо не ожидали вообще ничего, либо ожидали чего-то другого, и во всяком случае не ожидали того, что в действительности произошло.
Наименее вероятным представлялся распад СССР. Наблюдатели не могли представить такой возможности, потому что не видели в советском обществе агентуры предстоящего демонтажа. Привычно считалось, что главная угроза целостности государств исходит от сепаратистски настроенных и территориально обособленных этносов, во всяком случае, их элит.
В СССР таких сепаратизмов не было. Теперь, конечно, во всех новых республиках создается нарратив, в центре которого оказывается героическая борьба с имперством Москвы, но это типичное мифотворчество всех без исключения новых суверенитетов, независимо от реальных обстоятельств их возникновения.
Только Украина имела свою сепаратистскую традицию, но и то почти исключительно представленную «западенцами». Ну, и в странах Балтии сохранялось ностальгическое воспоминание о двадцатилетнем независимом существовании в межвоенный период. Но и эти традиции были маргинальны, к ним не были чувствительны ни широкие массы, ни партийный истеблишмент. И не потому, что не хотели независимости. А просто потому, что были совершенно безразличны к этой теме. В остальных же республиках эта проблема не существовала даже на периферии общественной жизни.
Объясняется это тем, что для движений за независимость в советских республиках в самом деле не было никаких серьезных оснований. В основе так называемой «ленинской национальной политики» Москвы лежало полное отсутствие этнической дискриминации при занятии должностей, настойчивое поощрение культурной автономии и этнической самоидентификации. И, хотя у всех народов СССР сохранялись собственные этнические очаги, на базе которых и были сконструированы «национальные республики», национальное смешение в границах СССР было весьма значительным, и любое этническое размежевание казалось из-за этого технически трудно осуществимой или даже вовсе неразрешимой задачей.
А неэтнический, чисто территориальный сепаратизм в Российской империи вообще не был прежде зафиксирован ни как движение, ни как нарратив, если не считать более или менее праздных разговоров о своеобразии «сибирского характера», особых «сибирских интересах» или чисто оппортунистических попыток создать независимые государства в ходе гражданской войны, вроде Дальневосточной республики.
На первый взгляд Советский Союз в этом отношении резко отличается от буржуазных империй (Британской, Французской), но тут имеет место серьезная аберрация. Роль движений за независимость в «буржуазных» колониальных империях тоже была сильно преувеличена задним числом. На самом деле буржуазные империи ликвидировались скорее по инициативе самих метрополий, чем в результате неодолимого стремления «порабощенных народов» к независимости.
СССР тоже демонтировался по инициативе своего «центра» – считать ли Россию метрополией колониальной империи (как теперь модно) или гегемоном федерации (псевдофедерации). Это было неизбежно, поскольку поддержание геополитической (государственной) целостности таких огромных субглобальных образований с некоторого момента становится убыточно, и не было еще в истории случая, когда эту тенденцию удавалось обратить вспять. Вместе с тем, крупный капитал, чьи интересы совпадали с интересами старых метрополий, обеспечивал их доминирование на мировой периферии более эффективным способом, что уже продемонстрировал с конца XIX века американский империализм.
Кроме того, метрополии (гегемоны), сами неуклонно социализируясь, столкнулись с проблемой включения зависимой периферии в свой «социализм» с его гражданским равноправием и welfare. Неразрешимость этой проблемы обнаружилась даже до того, как она была адекватно артикулирована, причем такое впечатление, что на самом деле в обыденном политическом дискурсе она не артикулирована до сих пор. Политические партии социалистической ориентации, находясь у власти в метрополиях и руководя (по ситуации) демонтажем империй, как правило, пользовались антиколониальной риторикой в целях самоидентификации и в ходе политической конкуренции с «буржуазно-националистическими» партиями (легко, впрочем, примкнувшими к «ликвидаторскому» консенсусу). Отказ от социальной ответственности за благосостояние народов периферии был оформлен как признание их права на суверенитет. За этой риторикой нетрудно разглядеть простое признание того факта, что распространение социализма из метрополий на периферию попросту казалось абсурдом.
Но именно до такого абсурда дело было доведено в 1920–1950-х годах в СССР. Здесь это означало не только юридическое гражданское равноправие всех индивидов независимо от их этнической принадлежности (заявленной или расово очевидной), но и титаническую попытку выровнять уровень экономического развития всех территорий страны...».
Что же до того, как СССР сам демонтировал себя (по выражению Кустарева), об этом – в переизданном (и расширенном) специальном проекте НЛО «1990-й: опыт изучения недавней истории: Сборник статей и материалов». На подходе – переиздание спецвыпуска «Антропология закрытых обществ».
* * *
И, как обычно, немного картинок. Британский Радж во всем его киплинговском великолепии. Особенно прекрасна верблюжья конница магараджи.
