Прическа, одежда, детали ее, значки, аксессуары и фенечки – все это становится чрезвычайно важным в эпоху революций, как политических переворотов, так и бурь в общественном сознании. Остриженные «круглоголовые» пуритане против длинногривых «кавалеров»-роялистов во времена гражданских войн в Англии, бескюлотная шантрапа против кюлотной французской аристократии конца XVIII  века, чекистские кожаны, патлы и балахоны хиппи и так далее и тому подобное. Скромный аксессуар в виде белой ленточки стал чуть ли не главным сюжетом нынешних московских протестов – после беспомощного путинского телехамства; в ответ на это оскорбление на премьера посыпались сотни непристойностей, если не тысячи; уподобление значка мирных демонстрантов использованному презервативу вытеснило многое, прежде всего – факт отсутствия политической программы и конкретных целей протестующих и факт ментального бессилия власти. О политике в последние дни и недели говорено уже много, так что наведем фокус на одежду и сопровождающие ее штучки. Одежда не только что-то показывает, на что-то намекает и что-то символизирует, она – прежде всего – одевает, «одежда – вторая кожа», как в русском переводе звучит знаменитая фраза Эразма Роттердамского. Эразма цитирует куратор, историк дизайна Элизабет Фишер в статье «Тесные связи: рука и перчатка», которая публикуется в 22 выпуске журнала «Теория моды». Текст интереснейший, особенно в той его части, которая посвящена символике и прагматике «перчатки», ее месту в историко-культурном контексте разных эпох. Вот, например, период от средних веков до конца XIX столетия:

«Так же как кожа, перчатки содержат в себе то, что должны защищать. Они представляют собой физическую границу между надевшим их человеком и окружающей его средой. Покров для рук, символически отделяющий священнослужителя от этого мира, использовался в литургических обрядах еще в Византии. Этот обычай переняли императоры Священной Римской империи, превратив его в элемент светского придворного этикета в странах Западной Европы. Перчатки сделались одной из ключевых деталей обряда коронации и символом королевской власти. Однако затем они стали понемногу завоевывать все более широкие социальные круги и в конце концов превратились в вещь настолько обыденную, что в XVIII веке их исключили из числа тех символов высокого общественного положения, богатства и престижа, которые в обязательном порядке изображались на портретах важных персон. Если мы внимательно рассмотрим английские портреты XVIII века, то заметим, что к этому времени за перчатками прочно закрепилась роль уличного аксессуара: ни на официальных парадных портретах, ни на портретах в домашней обстановке мы не увидим ни одного человека в перчатках. Впрочем, уже в начале XIX века, когда обычай носить перчатки благополучно преодолел большинство ген­дерных, классовых, профессиональных и национальных барьеров, их изображение вернулось и в портретную живопись.

В XIX веке принятые в обществе правила хорошего тона предписы­вали носить перчатки практически в любой обстановке и при любых обстоятельствах. Согласно изощренному этикету того времени, их не следовало снимать даже при рукопожатии и во время трапезы — осо­бенно если руки были слишком грубыми, имели красноватый оттенок или несли на себе следы увечий. «Ничто не может придать наряду более совершенный, законченный и достойный вид, нежели надетые на руки перчатки» — так утверждали авторы сборников полезных советов в 1830-х годах. В высших кругах общества было не принято дважды надевать одну и ту же пару перчаток из тонкого, деликатного материала, поэтому их закупали целыми дюжинами, а то и еще более крупными партиями. В богатейших домах этот обычай продержался вплоть до начала XX века, то есть ему следовали даже в те времена, когда человеку уже не требовались перчатки на все случаи жизни» (перевод Екатерины Демидовой).

Если бы премьер-министр Российской Федерации был более начитан (чего от него, упаси Боже, не требуется, конечно), то он уподобил бы своему излюбленному предмету не белые ленточки, а использованные белые перчатки тридцатых годов XIX  века. Впрочем, актуальным для него может оказаться и более современная прагматика перчаток. Элизабет Фишер пишет:

«Автору этой статьи по наследству от ма­тери и бабушки досталась пара белых хлопковых перчаток. В летнюю жару они спасали от выступавшей на ладонях испарины и городской пыли. Пары таких перчаток хватало не больше чем на день, иногда их приходилось менять даже в течение дня, однако, как утверждают зна­ющие люди, это значительно облегчало жизнь». Действительно, может облегчить – и не только старомодным дамам, но и вполне актуальным господам, прибегающим к услугам пластической хирургии и ботоксового надувания стареющего лица:  «Многие “богатые и знаменитые” отдают свои лица во власть пластических хирургов, стремясь стереть следы, оставленные прожитыми годами, и желая заново перекроить губы, носы и веки. И совсем не редки случаи, когда в результате такого вмешательства их черты приобретают налет той же неживой кукольной безмятежности. Но руки, благополучно избежавшие встречи со скальпелем, почти всегда выдают их секреты, не лучшим образом оттеняя “юное” лицо. И если цветной лак почти всегда способен скрыть следы поразивших ногти возрастных изменений и болезней, то никакой крем, даже на­ложенный очень толстым слоем, не может сотворить такого же чуда с руками. В наши дни на страницах глянцевых журналов полно фо­тографий моложавых на лицо знаменитостей с морщинистыми, усе­янными пигментными пятнами руками, издевательски намекающи­ми на их истинный возраст». Так что пристально следите за руками.

* * *

Третья полная неделя декабря 2011 года стала печальной для европейской и американской республик словесности. В пятницу 16-го умер блестящий английский журналист, памфлетер и эссеист Кристофер Хитченс. В России эту смерть едва заметили (кроме некролога, написанного автором этих строк, я не обнаружил ничего. Даю ссылку на него не из тщеславия, а в попытке спасти культурную арифметику родины: в данном случае «единица» все же лучше «нуля»), что неудивительно – книг Хитченса на русский не переводили, а жаль. В частности, было бы хорошо издать его мемуары “Hitch-22”, это очень поучительное и интеллектуально насыщенное чтение. Журнал «Неприкосновенный Запас» успел напечатать рецензию Макса Данбара на эту книгу до смерти мемуариста. Что же до откликов на смерть Хитченса в англоязычном мире, то их множество, назову самый, на мой взгляд, точный – очерк друга покойного, знаменитого британского писателя Иэна Макьюэна, опубликованный в «Гардиан». Последняя колонка Кристофера Хитченса появится в январском номере Vanity Fair; спасибо тебе, интернет, ее можно прочесть уже сейчас.

За два дня до Хитченса умер знаменитый в узких кругах Джордж Уитмэн, основатель и многолетний владелец парижского англоязычного книжного магазина “Shakespeare and Company” (Сильвия Бич, создавшая первый «Шекспир» на рю Одеон в начале двадцатых годов, вернулась в Париж в пятидесятые, чтобы торжественно даровать Уитману право использовать легендарное название). Джорджу Уитмэну было 98 лет, он скончался в собственной квартире, расположенной над магазином в доме на набережной Сены. Десять лет назад он передал управление этим памятником экспатской культуры и всемирного модернизма собственной дочери, которой тогда был 21 (!) год, и ушел на покой. Shakespeare and Company славился тем, что бездомный будущий Керуак или Л.Даррелл мог найти здесь приют на ночь-другую – с одним только условием: прочитывать одну книгу в сутки. Говорят, выдвигались еще условия сексуального характера, но никаких доказательств представить не могу. Автор некролога в «Нью-Йорк Таймс» Марлайз Саймонс пишет: «Список посетителей магазина напоминает справочник Who’s Who  в разделе литературы США, Англии, Франции и Латинской Америки. В ранние годы его существования сюда часто захаживали Генри Миллер, Анаис Нин, Сэмюэл Беккетт и Джеймс Болдуин; среди других постоянных визитеров Лоренс Даррелл и писатели-битники Уильям Берроуз, Аллен Гинзберг и Грегори Корсо, все друзья мистера Уитмэна». Первое название уитмэновской лавки – Le Mistral,  в честь чилийского поэта Габриэлы Мистраль, стихами которой Джордж восторгался. Джанет Уинтерсон, британская писатель (о ней – в предыдущем выпуске «Копилки») вспоминает Уитмэна: «Я обрела второй дом в “Шекспире и компании”. Джордж всегда делал привилегии писателям – мне, например, он одолжил своего пса, для компании. Сам по себе он был вызовом современному капитализму – успешный бизнесмен, ставивший людей, культуру и книги выше денег. Он создал свой собственный мир и это лучшее, что может сделать любой из нас».

Ну и конечно, в воскресенье той же декабрьской недели скончался Вацлав Гавел. Впрочем, о нем, в отличие от Хитченса и Уитмана, по-русски сказано много.

* * *

Как обычно, в конце выпуска – картинка. Французский “La Petit Journal” за 1896 год. Подпись к иллюстрации гласит: «Арест итальянского шпиона». Я даю эту ссылку в честь Умберто Эко и его свежего романа «Пражское кладбище» – и, конечно, чтобы закольцевать сюжет нашего текста, который начинается с упоминания бывшего советского шпиона.