Ноябрь 2011

В Третьем Риме, где все обстоит наилучшим образом, взялись искоренять самую последнюю из социальных язв (остальные давно залечены, зарубцевались, покрыты розоватой нежной новой кожей, смазаны импортным кремом, выставлены на всеобщее обозрение в телеканале Russia Today) – пропаганду непонятно чего, что на всякий случай называют разом и «мужеложеством», и «бисексуальностью», и даже «трасгендерностью». Нетерпимость к загадочному (так его лучше представить в предвыборную пору, когда пришел черед взяться за электоральное окормление пенсионеров и условных русских «реднеков») пороку столь сильна, что некоторые из моралистов уже готовы навлечь федеральные казни египетские на головы тех, кто не намерен пополнять население Великой России при помощи регулярного гетересексуального секса, проведенного под благосклонным контролем Государства и согласно строгим установлениям Церкви. Кстати, последней есть что сказать в вопросе литературного воспитания юного поколения – несколько недель назад под вполне законное сомнение были поставлены возмутительные сочинения В. Набокова и Г. Маркеса. Конечно, это только начало пути. Поле деятельности открывается огромное, почти безбрежное, работы впереди много, пора засучить рукава, помолиться и. Отчего бы, к примеру, не взглянуть острым протоиерейским глазком на творчество Ф.М. Достоевского, особенно на таких сомнительных его персонажей, как явный педофил Свидригайлов и уж полное исчадие ада Ставрогин? Не разжиганием ли ненависти к определенным социальным группам занимался Н. Лесков в «Однодуме» («– Все же, значит, есть в нем вредная фантазия. А в чем она заключается? – Библии начитался. – Ишь его, дурака, угораздило! – Да; начитался от скуки и позабыть не может. – Экий дурак! Что же с ним сделать?». Напомню, это милая беседа представителя власти и представителя церкви, городничего и протопопа) и других своих сочинениях? Про автора «Гаврилиады» и прочих поэтов умолчим и вовсе, разве что вот вопрос: совершенно непонятно, что именно следует вчинить А. Блоку, опрометчиво воскликнувшему «О Русь моя, жена моя!». Адюльтер? Многоженство? Массовое изнасилование? Ту же педофилию, учитывая историческое несовершеннолетие, как считают многие, российского общества? (Там, кстати, что-то такое и про сомнительную, с точки зрения законодательства и дальнейших видов государства, «татарскую древнюю волю»). А про творчество графа Л. Толстого попросту молчу – подрыв всего, что только есть священного и благонамеренного.

Никто, будучи хорошим гражданином и хранителем освященной Церковью нравственности, не должен стоять в стороне от этого процесса. Не для того ли трудятся историки, филологи, прочие гуманитарии, чтобы помочь выявить возмутительные фигуры в истории отечественной словесности и явить их суду общества, государства, явленного нам в трех – предусмотрительно демократически разделенных – ветвях власти, да и Высшему Суду тоже? Именно в этом свете можно рассматривать готовящуюся в 112 номере «Нового литературного обозрения» статью известного филолога Александра Жолковского. Для тех, кому не терпится открыть для себя сокрушительную правду, даю ее здесь в полном изложении:

Александр Жолковский

О ДРУГОМ

1.

Помимо прочего, пушкинское «Я вас любил...» примечательно своей, выражаясь по-современному,  открытостью к Другому:

Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай Вам Бог любимой быть другим...

Но «другость» здесь, конечно, очень ограниченная. Повсеместный в русском языке грамматический род, grammatical gender, не оставляет сомнений в половом раскладе этого треугольника: «Я» – м. р. (любил), «Вы» – ж. р. (любимой), «Другой» – м. р. (другим)[1].

Зато при переводе на грамматически бесполый английский (откуда, наверное, приемлемость гендерной революции для его носителей) сексуальная определенность ситуации размывается:

I loved you so sincerely, so tenderly,
As God grant to you to be loved by another.

Подставляй треугольники, какие хочешь... Получается действительно другое. Чтобы почувствовать это другое, эту нейтрализацию, вернее вариабельность, пола, хорошо бы вообразить себе соответствующий обратный перевод на русский.

Как известно, у «Я вас любил...» есть огромное поэтическое потомство, целый калейдоскоп упражнений на его темы. Среди них – ранний хит Наума Коржавина.

Предельно краток язык земной,
Он будет всегда таким.
С другим – это значит: то, что со мной,
Но – с другим.

А я победил уже эту боль,
Ушел и махнул рукой:
С другой... Это значит: то, что с тобой,
Но – с другой.

1945

В ключевых строках гендерное равноправие почти идеально: концовки обеих строф могут читаться и как гетеросексуальные, и как гомосексуальные. С той оговоркой, что хотя бы для одного из партнеров грамматика задает в первой строфе мужской род (с другим...  с другим), а во второй – женский (с другой... с другой).

Ну и, конечно, подводит начало второй строфы, с традиционно мужским лирическим эго.  Избавиться от этого  можно (с маловероятного позволения Коржавина), прибегнув, например,  к безличному инфинитивному письму. 

Предельно краток язык земной,
Он будет всегда таким.
С другим – это значит: то, что со мной,
Но – с другим.

*Пора уже победить эту боль, – 
Уйти и махнуть рукой:
С другой... Это значит: то, что с тобой,
Но – с другой.

Кстати, о Кузмине. Позволю себе небольшой каминг-аут, «выход из клозета», но не в сексуальном смысле (тут я неисправимый натурал[2]), а в литературном. Некоторое время назад я напечатал, под полупрозрачным псевдонимом и в сопровождении еще более прозрачной «Справки об авторе»,[3] рассказ «После лыж. Из дневника женщины» (http://magazines.russ.ru/zvezda/2010/4/sm10.html) с густым мультигендерным сюжетом и множеством кузминских аллюзий. Славы вымышленному автору этот опус, однако, не принес, так что настало, пожалуй, время катапультировать его из рискованной творческой сферы (где, как никак, нужен талант) в безопасную академическую.

В эту тихую гавань мы и вернемся. Но начнем опять-таки с чего-то художественного.

Как матерому ахматоборцу, мне иногда шлют соответствующую любительскую продукцию. Пару занятных ахматулетов а ля Хармс электронная почта принесла из одного далекого университетского города. Автор явно начитан до зубов, в курсе всего, что полагается знать, и норовит уязвить Анну Андревну где побольнее.

Лев Толстой очень любил крестьянских ребят, а устриц не очень, особенно после истории с Чеховым. Часто, недоев, выбрасывал. Ведро всегда выносил сам.

Вот однажды выходит и видит: в помойке кто-то роется. Пригляделся – Ахматова. Отлепит вчерашнюю устрицу от блюда и нюхает, чем пахнет.

С тех пор ведро выносили в очередь Софья Андреевна и Татьяна Львовна.

Мама стала сватать Блоку Ахматову. Саша отвертывался. Когда она очередной раз пристала, не выдержал:

– Только не эту, не эту, не эту!..

Но спохватился, что потомки поймут неправильно, и пояснил:

– Сил нет читать! На каждой странице «самый нежный», «самый  кроткий». Да еще зачем-то «мертвый жених».       

Мать, мечтавшая о внуках, согласилась:

– Да, у нее уже есть ребенок. И тоже, говорят, непослушный, пассионарный какой-то.

Однажды Ахматова опять собралась замуж. Заказала новые визитки: А. Гаршин, поэт. Поехала в Питер.

Гаршин встречает ее на вокзале.

– Your place or mine? – спрашивает, нахал, по-английски. И оскал волчий.

«Оборотень, – догадалась Ахматова. – Вот почему у нас все не как у людей».

– Нет, – говорит. – Я с тобой не стану пить вино. И песен тебе своих не дам. Тебе идти направо, мне идти налево.

– Не горюй, – утешала ее Раневская. – За тебя всякая пойдет.

Ничего не скажешь, прямо на глазах грамотеет новое племя ахматоведов, белозубое, младое, незнакомое. Меня особенно позабавила третья миниатюра, – в ней слышится отклик на мои старые экзерсисы по поводу отношений с Гаршиным (http://www-bcf.usc.edu/~alik/rus/ess/aaa.htm), а также на недавно затронутую гендерную тему (http://www-bcf.usc.edu/~alik/rus/ess/bib236.htm).

Дело в том, что, вслед за самой поэтессой, служители ее посмертного культа продолжают с замшелым советским пуританизмом замалчивать ее лесбийский опыт, как если бы он все еще мог бросить на нее тень. Как если бы браки и адюльтеры с мужчинами украшали  мученический образ этой жрицы несчастной  любви, а связи  с женщинами –  портили.    

Бисексуализм Марины Цветаевой и Надежды Мандельштам постепенно  принимается к сведению – благодаря полной открытости первой и растущему корпусу мемуарных свидетельств о второй. Тем более – гомосексуализм Кузмина, которого сам он нисколько не скрывал. Впрочем, и сегодня среди кузминистов молчаливо подразумевается, что мы любим его не за «это» и, значит, можем «этого» не замечать. Эпизод с молодым Заболоцким, который очень понравился Кузмину и страшно застеснялся, коллекционируется знатоками в качестве анекдота, но именно анекдота, гораздо менее релевантного, чем воображаемые романы Ахматовой с Блоком, Мандельштамом и Пастернаком.

Все такие «неуставные» факты интересны уже сами по себе, так сказать, в порядке кухонного любопытства, не менее, кстати, законного по этому поводу, чем по остальным. Будучи публичными фигурами, знаменитости естественно попадают под свет юпитеров, – любишь кататься, люби и саночки возить. Что практически неизбежно в случае поэтов с отчетливой жизнетворческой программой, то есть сделавших свою биографию предметом искусства, а значит, и читательского восприятия и критического анализа.  

Очень интересно, «как это у них там было, и как они там с этим устраивались» (Зощенко) – и как «это» презентировали. Говорили ли Надежда Яковлевна с Анной Андреевной на бисексуальные темы – или делали друг перед другом вид, что ничего подобного? Или Надежда Яковлевна закидывала удочку, а Анна Андреевна принимала  неприступный вид? Каков был режим признания/отрицания подобных facts of life в своей узкой и в более широкой среде? до 1917 г.? в 20-е годы? в 30-е?

И, переходя на совсем уже академический уровень: какую роль играло «это» в поэтическом творчестве? Скажем, не потому ли Ахматова так культивирует тайну, что ей надо скрыть именно бисексуальность, лесбийские «засосы», любовь к Ольге Судейкиной? Не отсюда ли ее магистральная тема несчастной любви между мужчиной и женщиной? Не потому ли столь заветна и непереходима черта, разделяющая любовников в хрестоматийном «Есть в близости людей...»?

Как любила иронизировать одна моя, в свое время бисексуальная, подруга: «Что такое? Почему такая тишина?» – 

Пусть в жуткой тишине сливаются уста, 
И сердце рвется от любви на части.

Действительно, в чем дело? Может, героине, душа которой чужда/ Медлительной истоме сладострастья, просто не довелось дойти с адресатом и другими мужчинами до Того, чем боль любви свежа, Того счастливейшего всхлипа (Пастернак), который Маша Шарапова издает каждый раз, как ударяет по мячу? С ними не довелось, а с Судейкиной, может, и довелось?

Повторяю, этот интерес не только сплетнический, но и вполне научный, позволяющий, например, заострить проблему литературности – вымышленности, артефактности – ахматовского «лирического дневника». А заодно и разрешить волнующую ахматоведов загадку заглавия «Поэмы без героя». Может, потому без героя, что герою предпочитается героиня – все та же Судейкина? (Remember, you heard it here first!). 

Но если так, – если не только Цветаева, но и Ахматова бисексуальна (и даже преимущественно женолюбива), – то получается, что обе наши великие поэтессы в строгом смысле не женщины, а нечто гендерно третье (или четвертое?) – другое.

Пишу это опять-таки без тени насмешки, призывая в свидетели Сапфо, Сократа, Цезаря, Шекспира, Верлена, Рембо, Уайльда, Кузмина... Сюжет для небольшой диссертации, а лучше энциклопедии.

***

В качестве дальнейшей пропаганды этого самого – ссылка на отрывок из свежей автобиографии замечательной британской писательницы Джанет Уинтерсон “Why Be Happy When You Could Be Normal?”. Уинтерсон, открытая лесбиянка, подруга знаменитой журналистки Би-Би-Си Пегги Рейнолдс и не менее знаменитой литературной агентши Пэт Кавана (жены Джулиана Барнса), автор одной из лучших британских книг последних десятилетий “Oranges Are Not the Only Fruit” вспоминает о детстве и юности, проведенных в Ланкашире с приемными родителями. Роковую (во всех смыслах) роль в судьбе Джанет сыграла мать-святоша, холодная и жестокая женщина, полностью подчинившая себе мужа – и пытавшаяся сделать то же самое в отношении приемной дочери. Как и во многих подобных случаях, единственным спасением девочки стали книги; в доме их было шесть, из них одна – Библия, и еще две – комментарии к Библии (и, к счастью, еще одна – «Смерть Артура» Томаса Мэлори). Избавление пришло, как опять-таки часто бывает, из районной библиотеки: миссис Уинтерсон любила детективы и регулярно посылала дочь за очередной порцией Эллери Куина и Раймонда Чандлера. Однажды произошло следующее:

«Когда мне было 16 лет, мать решила вышвырнуть меня из дома навсегда – за нарушение одного из самых больших правил, даже большего, чем запрет на книги. Правило это звучало не то, чтобы «Никакого секса!», но уж точно «Никакого однополого секса!». Я была напугана и несчастна. Я помню, как пошла в библиотеку за очередной порцией историй про убийства. Среди книг, заказанных матерью, было “Убийство в соборе” Т.С.Элиота. Мать предполагала, что это кровавая история о грязных монахах – а она любила все, что могло нанести вред Папе».

Библиотекарь объяснил наивной девушке, что это вовсе не детектив, что это поэзия, что автор – Нобелевский лауреат. Джанет никогда раньше не читала стихов. Открыв книгу, она … заплакала:

«Читатели с укоризной смотрели на меня, библиотекарь сделал замечание, ведь в те времена в библиотеках было запрещено даже чихать, не говоря уже о всхлипах. Я взяла книгу, вышла и тут же ее прочла, сидя на ступеньках на привычном северном ветру. Неведомая и прекрасная пьеса сделала жизнь в тот день выносимой …».

Привожу эти цитаты не только для нынешних последователей миссис Уитнтерсон, но и для самодовольных идиотов, считающих, что не следует тратить деньги налогоплательщиков на жалкие библиотеки. Ракеты и стадионы для сотен тысяч ротозеев куда лучше, не так ли?

1) Теоретически тут, конечно, мыслим, и средний род, – в котором, например, описывается окружающими и  сам заговаривает о себе герой соколовской «Палисандрии», когда обнаруживается его гермафродитизм: «Вы-с батенько, вы, сладенькое мое»; «Я совершенно запамятовало»; «Я закричало, словно животное»...

2) Правда, одна американская коллега уверяла, что такого не бывает и что, стоит меня  как следует психоаналитически поскрести, и мой скрытый гомосексуализм выйдет наружу. «Взять, например, твою подозрительную склонность к соавторству с мужчинами – Мельчуком, Щегловым, Ямпольским!» Сколько я ни уверял, что при всей моей научной и человеческой любви  к ним, у меня никогда не было ни малейшего желания к кому-нибудь из них прикоснуться, в ответ я слышал, что это типичный случай вытеснения и сублимации.

3) И. Г. Смуровский <...> Родился в 1937 г. в Александрии на рю де Константэн <...> Печатается впервые, под псевдонимом.