Издательский дом "Новое литературное обозрение"

«Русский медведь»: История, семиотика, политика

Под редакцией:: 
О.В. Рябова, А. де Лазари

«Русский медведь»: История, семиотика, политика / под ред. О.В. Рябова и А. де Лазари. — М.: Новое литературное обозрение, 2012. — 368 с.: ил. ISBN 978-5-86793-985-4

Серия:: 
Научная библиотека

Аннотация

Медведь как аллегория России занимает важное место в той системе образов, символов, метафор, которая обусловливает отношение к России и русским. Насколько глубоко в историю уходит корнями медвежья метафора России? Какими значениями «русский медведь» наделяется в русской культуре, культурах народов России и на Западе? Какое воздействие использование медвежьей метафоры оказывает на репрезентации России и на процессы международной безопасности? Как данный образ включается в политики идентичности современной России? Ответам на эти во­просы посвящена книга. Авторы привлекают для анализа различные срезы культуры (общественное мнение, политическую риторику, дискурс печатных и электронных СМИ, кинематограф, коммерческую рекламу и др.). Особое внимание уделено сатирической графике, позволяющей в буквальном смысле увидеть особенности репрезентаций России в образе медведя. Предметом анализа является использование образа «русского медведя» в российской, американской, польской, норвежской, белорусской, британской, испанской и других культурах.

Отрывок

РУССКИЙ МЕДВЕДЬ ИЗ МЕДВЕЖЬЕГО КРАЯ: ИНТЕРФЕРЕНЦИЯ
ТРАДИЦИОННОЙ ЗООСИМВОЛИКИ И ПЕРСОНАЛЬНЫХ СВОЙСТВ ЛИЧНОСТИ В РЕПРЕЗЕНТАЦИИ ПЕРВОГО ПРЕЗИДЕНТА РФ

 

Какова наша базовая пространственность и темпоральность в движении и социальных отношениях? И как они меняются, когда мы меняем игру, меняем то, что мы называем историей? Иными словами, покажи мне, как ты бегаешь, и я расскажу тебе об обществе, в котором ты живешь.

Х. Эйхберг

Когда в поисковике набираешь «Ельцин» и «медведь», сразу вываливается несколько сотен тысяч ссылок, что доказывает неслучайность подобного соположения слов. Образ медведя издавна широко используется при описании России и ее властей. Обладая немногими положительными и многочисленными отрицательными коннотациями, он часто применялся при описании последнего Генерального секретаря ЦК КПСС и первого президента РФ. В первом случае — из-за имени Михаил, во втором — из-за особенностей внешнего облика, в обоих — из-за некоторых особенностей поведения, которое легче всего уложить в рамки традиционной зоосимволики.

В случае, когда речь идет о Борисе Ельцине, постоянным поводом для сопоставления с медведем оказываются физические параметры президента. На первый взгляд, крупный, высокий (188 см), с хорошей осанкой Ельцин мало подходит под традиционное описание косолапого, сутулого, коренастого обитателя леса. Но на фоне предшествующих партийных лидеров (Брежнева, Андропова, Черненко, более молодого, но мешковатого Горбачева) Ельцин казался большим и могучим, то есть заведомо опасным — а это важная характеристика медведя. Недюжинные, никак особенно внешне не проявляемые, но ощутимые физическая сила и мощь воспринимались как характерные черты Ельцина и во второй половине 1980-х, когда еще относительно молодым и энергичным он поднимал бунт против номенклатурных правил, и в конце 1990-х, когда в центре официальной хроники и пересудов окажется его постоянное «нездоровье».

В нашей работе мы рассмотрим черты зооморфной мифологии и метафорики, составившие часть стратегии политической репрезентации первого президента Российской Федерации, а также связанный с этими чертами транзитивный характер его образа. Парадоксальное соединение «медвежьей» (тяжелой) и «спортивной» (легкой, подвижной) сторон его медийной персоны рассматривается нами как симптом нескольких ключевых сдвигов, происходивших в политике и экономике страны в эпоху Ельцина. Речь идет о смене моделей политического представительства — от номенклатурной легитимности «сверху» к легитимности «снизу», а также о переходе от индустриального капитализма к постиндустриальному, т.е. от «тяжелого строя» к «легкой», «текучей» современности.

В противовес своим предшественникам Ельцин был склонен открыто бороться, подчеркнуто меряться силой, демонстрировать как свои достоинства, так и недостатки, казался не желающим / не умеющим держаться в стае, нападать из-за угла или петлять. В соответствии с российской властной зооантропоморфией он был наделен качествами медвежьими, а не волчьими или лисьими. И соотечественники охотно и без натуги записали его в медведи. Медведь пугающ, но открыт в своих проявлениях; по-своему хитер, но лишен подлости. Мощь оказывается и его силой, и его слабостью (медведь неуклюж, рядом с ним все становится хрупким — он раздавит и не заметит); его силу уважают, побаиваются, ею гордятся, над ней посмеиваются (дурная сила), но не презирают. Могучий, но понятный в своих слабостях (медвежата, мед и малина, сладкий сон в берлоге); растерянный силач, уверенно чувствующий себя только на своей территории, но не готовый отступать перед врагом, убегать, заметать следы, — вот «медвежьи» характеристики, чаще других переносимые соотечественниками на Ельцина.

Биография Ельцина создает дополнительную поддержку образу мощного человека-медведя. В отличие от предшествующих — вальяжных южнорусских — и последующих — суховатых петербургских — вождей Ельцин с Урала: он родился в деревне Бутка, в высшие эшелоны власти пришел из Свердловска. Эта особенность биографии постоянно муссировалась в СМИ. Хотя медведи никогда напрямую с Уралом не ассоциируются (в массовом сознании российских жителей местом дислокации медведей является скорее Сибирь), Урал как край северный, дикий и слабо цивилизованный предполагал возможность существования в нем медведей. С одной стороны, Урал — глубокая российская провинция, один из тех районов, которые традиционно в России именуют медвежьим краем (углом). С другой — за Уралом, воспринимаемым как цельный регион со своими особенностями, к моменту ельцинского восхождения уже закрепился прочный ряд устойчивых значений, среди которых была и мощь «опорного края державы». Определение «уральский медведь» ухо не резало, некоторое внешнее сходство Ельцина с могучим героем единственного на всю страну знаменитого киногероя-уральца — добродушного силача «Саши с Уралмаша» («Два бойца») в исполнении Бориса Андреева («медведушки») позволяло применить это определение и к бунтарю-номенклатурщику, ставшему первым президентом нового государства.

Описание истории правления Ельцина, человека, вышедшего из «медвежьего края», является своего рода демонстрацией тех значений образа медведя, что сложились в российской политической публицистике: медведь на воеводстве; медведь-шатун; хозяин тайги; царь тайги; медведь, залегший в берлогу и т.п. Важной характерологической особенностью медведя как персонажа популярных фольклорных текстов и текстов искусства оказывается его непредсказуемость, которая оборачивается то неожиданно вспыхивающей агрессией, то — наоборот — неожиданным простодушием или даже добродушием. Внутренняя противоречивость характера медведя, проявляющаяся в «нелогичности» его поведения, делает его удобным объектом описания, но не предполагает возможности его познания; известный наблюдателю набор черт не позволяет догадаться, что он сделает в следующую минуту.

Ельцин воспринимался и политиками, и журналистами, и обывателями как фигура в первую очередь слабо предсказуемая. Он вышел из плохо знакомой крестьянской среды то ли ссыльных, то ли переселенцев, возможно, близких старообрядцам; получил техническое образование, долгое время работал в системе практического строительства, потом оказался в обойме номенклатуры. Его политическая биография требовала осмысления. С точки зрения западных политиков/журналистов, Ельцин, очевидно, происходит из варваров-медведей, живущих по своим, не до конца объяснимым цивилизованному миру законам. Способность хоть как-то предвидеть его поступки, понимать логику поведения первого президента РФ или хотя бы подыгрывать ему ставится в заслугу окружающим его политическим деятелям. Так, Строуб Тэлботт, заместитель госсекретаря США при Билле Клинтоне, через медвежью метафорику обрисовывая диапазон проявлений характера русского президента (от «рычащего медведя» до «папочки-медведя»), в то же время подчеркивает проницательность своего руководителя, уловившего закономерности поведения коллеги и использующего это в своих целях:

Он видел Ельцина во всех его ипостасях: рычащего медведя и папочки-медведя, задиры и сентиментального человека, упрямца, портившего все дело, и человека, с которым можно договариваться. По собственному опыту он знал, что встречи с Ельциным почти неизбежно связаны с обменом колкостями прежде, чем они двое смогут заняться настоящим делом.

Через мотив внутренней непознаваемой противоречивости и непредсказуемости описывалась вся видимая общероссийская карьера Ельцина. В статье, посвященной уже бывшему президенту, российский политический обозреватель Леонид Радзиховский пишет:

Ельцина невозможно подогнать под одно определение.

Пьяница, выбивавший ложками дробь на лысине Акаева, устроивший «купание красного Костикова», вообразивший, что в Берлине в него вселился дух Герберта фон Караяна... Знаток Чехова, говоривший «Вы» всем своим подчиненным и никогда не ругавшийся матом, хотя десятки лет работал в строительстве, а затем в обкоме!

Агрессивный, злой номенклатурный самодур, который довел до инфаркта (а то и до самоубийства!) не одного своего подчиненного, в частности в Москве. Человек, который простил Хасбулатова, Руцкого, десятки других людей, прямо, публично призывавших к его убийству, НИЧЕМ не мстил никому из них! («Схватить узурпатора, заковать в цепи, бросить в подземелье» — этот бред нес с трибуны член-корр. Академии наук Хасбулатов. «Молодежь, боеспособные мужчины! Раздать оружие, взять штурмом Останкино!» — орал вице-бонапарт Руцкой.) Патологически властолюбивый «homo nomenklaturis», про которого мне лично говорили многие его ближайшие сотрудники: «Б.Н. умрет, но только на троне», «Его воздух, любовь, жизнь — ВЛАСТЬ!» Человек, не только добровольно отдавший власть, но долго, счастливо, спокойно живущий без нее! Верещагин, который вдруг внял совету Абдуллы: «Хороший дом, хорошая жена — что еще нужно, чтобы встретить старость!» Начал войну в Чечне; не обижался на критику в свой адрес; ненавидел парламент; терпел оппозицию; хотел ликвидировать КГБ; сделал своим наследником чекиста; демократический лидер, любивший, когда его звали «царем Борисом»... «Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил. Черт знает что такое даже, вот что!» И все это — не только личные, «случайные» черты Царя русской демократии. «Еруслан Лазарич» Ельцин — настоящий избранник России, избранник русской судьбы. Только он мог стать первым выборным царем России. Его дело стало его самореализацией. И не случайно, что наша демократия была с лицом Ельцина.

Ряд необъяснимых (и подчеркнуто подаваемых Л. Радзиховским как необъяснимые, хотя они неоднократно становились предметом анализа, в том числе и автора статьи) противоречий поведения Ельцина укладывается в одно определение, легшее в название статьи: «Первый медведь России». Многоликость образа медведя соответствует многоликости непредсказуемого президента:

Номенклатурный медведь — вольно-разгульный русский медведь — больной медведь — молчаливый медведь... На наших глазах прошла вся общественная жизнь Бориса Николаевича. И мы то бежали вдогонку за Медведь-царевичем (митинги 1989—1991-го), то затыкали уши от рева Медведя-воеводы, то грустно смотрели, как нелепо переваливается и беспомощно озирается Дедушка-медведь. В любом случае — его медвежья сила, медвежья ярость, медвежье добродушие, медвежья грация, медвежья сонливость и бессонница медведя-шатуна в огромной мере определяли историю всей нашей чащи...

Мощь и одновременно беспомощность дикого зверя среди умных и опытных охотников, равнодушная сила, вызывающие у стороннего, но заинтересованного наблюдателя и умиление, и раздражение, и отчаянье, и надежду, — вот основания для постоянных сопоставлений первого президента РФ с медведем. Настолько прочные, что после его отставки оказались перенесенными даже на его жену. «Наина Иосифовна была идеальной Настасьей Петровной постсоветской номенклатурной истории». Популярный сайт «lovehate» в той его части, что связана с Ельциным, называется «Красный медведь».