Обсуждение
Цитаты и ссылки

Гуманитарная копилка Кирилла Кобрина Выпуск 45, ноябрьский, документальный/документный

 

В самый разгар казачьих наскоков регулярной бригады нелегкой кавалерии им. Мединского-Ливанова на пока еще (отчасти) уцелевшее российское гуманитарное образование (и на питающее его – и питаемое им же – гуманитарное знание) вышла очень интересная книга, которая. Вопрос: которая что? Перевернет наши представления о? Вряд ли. Отменит все предшествующее? Отнюдь. Добавит нечто важное к уже существующему знанию? Безусловно. Приведет в порядок то, что мы знаем на данный момент? Конечно.

Уже всего этого достаточно, чтобы обратить внимание на сборник статей и эссе под названием «Статус документа: Окончательная бумажка или отчужденное свидетельство?», вышедший недавно в «Новом литературном обозрении». Речь в книге идет о «документе» – как бы широко или узко этот термин не трактовался в самых различных слоях жизни (и даже науках). Документ государственный, бюрократический – это одно, скажем, паспорт или справка какая. Документ медицинский – совсем другое, хотя он тоже отчасти бюрократический (а иногда и государственный, если, к примеру, речь идет о возможности откосить от армии, или поменять предварительное заключение на подписку о невыезде). Документ исторический – это уже то, что профессионалы называют «историческим источником». Я уже не говорю о всяких других «документах», литературных, кинематографических; тем более – о знаменитой ежегодной выставке современного искусства в Касселе под названием documenta. Книга заинтриговала меня, причем не только своим содержанием, но и возможной реакцией на нее в российском гуманитарном сообществе; ведь, с одной стороны, тема очень близка нам всем, вечным жертвам чудовищной русской бюрократии, с другой – кому сейчас интересны терминологические рассуждения и концепции в области, которую собираются превратить в любезный патриотическому глазу березовый лесок, где столь приятно собирать идеологические грибы?

Слава Богу, я ошибся. Как только «Статус документа» вышел, в «Русском журнале» появилась рецензия Александра Маркова. Это интересный текст, с которым можно соглашаться или не соглашаться, текст, где автор сделал несколько важных наблюдений; например, такое:

Единственным неподдельным документом является паспорт: как показывает Елена Васильева (одна из авторов сборника – К.К.), именно паспорт и оказывается горизонтом политического воображения – этот документ одновременно устанавливает status quo в социально-политических отношениях и образует саму материю гражданства, поставляет граждан как материал государства. Таким образом, в основе российской документности лежит противоречие: правоотношения подразумеваются как уже осуществившиеся, причем осуществившиеся теми субъектами, обладание которых правами нужно сконструировать, выдумать, пронаблюдать и заметить с исступлением созерцателя как чудо бюрократической гениальности. Воздушный замок или мыльный пузырь легитимности строится даже не из воображаемой легальности, а из нелегальности всякого текущего положения дел, которое преодолевается трансцендентальным усилием воли через «обладание паспортом». Поэтому подделка паспорта, в отличие от подделки других документов, осуждается общественностью. 

Рецензия Маркова ориентирована на читателя с общегуманитарными интересами, Вашему же Покорному Слуге, некогда историку по профессии, захотелось задать несколько глупых вопросов редактору-составителю «Статуса» Ирине Каспэ по поводу того, как соотносится понятие «документ», так или иначе, сложившееся у авторов книги, и старые-добрые представления об «историческом источнике». Вот, какая получилась у нас беседа:

Кирилл Кобрин: Чем отличается «документ» в представлении редакторов и авторов книги от понятия «исторический источник» в историографии? Вносите ли вы в него какой-то дополнительный смысл, кроме того что он действительно является «источником наших представлений о прошлом или настоящем»? Можно ли сказать, о том, что понятие «документ» шире понятия «исторический источник»?

Ирина Каспэ: Ох, вы первым же вопросом попали в «болевую точку». На эту тему в процессе работы над нашим проектом столько копий (и оригиналов) было сломано, нам не раз пришлось убеждать коллег-источниковедов в том, что мы не претендуем на их поле – мы не занимаемся определением документа, не занимаемся терминологией. Предложить узкую дефиницию, отмерить объем понятия – это всё не наши задачи. Наши задачи социологические, антропологические, культурологические – исследовать, как принято думать о документе, говорить о нем. Нас интересует, что именно воспринимается в качестве документа и какие смыслы стоят за таким восприятием. Что значит документ для тех, для кого он что-то значит.

Мы не пытаемся задать норму различения «документа» и «источника». Мы смотрим на то, каким образом эта норма задается и переживается историками, в какой мере они вообще готовы здесь к жесткой нормативности – для этих целей даже был проведен мини-опрос, а потом проанализирован в статье Бориса Степанова.

НАША КНИГА НЕ ПРО ТЕРМИНЫ. Она про людей и про те формы совместного существования, которые люди избирают. Исследовательский проект, результатом которого стал сборник, назывался «Статус документа в современной культуре: теоретические проблемы и российские практики». Практики для нас не менее важны, чем теория.

Отсюда понятно, что «исторический документ», документ, как его понимают историки, – лишь один из сюжетов книги, наряду с документом бюрократическим, политическим и т.д.

К.К.: Как соотносится чисто историографическая концепция «документа» с историко-литературными и литературоведческими «литература документа», «документальная проза» и так далее? И еще – как это соотносится с такой областью кинематографа, как «документальное кино»?

И.К.: Таким образом, я уже начала отвечать на следующий вопрос: предмет нашего внимания – не «документальное», а «документное», не жанр (литературный, кинематографический etc.), а статус документа в культуре, представления о документе. Да, литературу, кино, фотографию, политику, историческую науку в наших глазах объединяет тот факт, что все эти области знают слово «документ». Казалось бы, что может быть общего между статьями антрополога Альберта Байбурина о советском паспорте и философа Олега Аронсона о визуальных медиа. Или чрезвычайно сильным по своему воздействию  нарративным анализом «Колымских рассказов» Шаламова (Елена Михайлик) и остроумным препарированием бюрократического организма времен российской империи (Галина Орлова).

Однако все эти тексты были собраны вместе вовсе не из эклектичных соображений. Тот факт, что нас интересуют культурные представления о документе, не означает, что «документ» для нас – пустая матрица, в которую можно вписать всё, что угодно. Более того, начиная эту работу, мы исходили из некоей  общей гипотезы о том, что делает любой документ документом, в любых областях: проблема доверия – это точка, в которой разные представления о документе сходятся. Документ нужен тогда, когда не работают «простые», непосредственные механизмы доверия. Функция удостоверения выносится вовне и делегируется документу, документ становится такой особой, самостоятельной сущностью, которая не просто опосредует наше общение друг с другом, но часто полностью нас подменяет  – не случайно документ часто видят и изображают в качестве двойника человека, иногда даже почти инфернальной тени. Социолог Дэвид Леви, которого (так получилось) в нашем сборнике много цитируют, называет документ Големом – представляете, какой экзистенциальной силы проблематика может стоять за этой темой, казалось бы, имеющей отношение к самым формальным вещам. Да, собственно, сама эта формализация, сопровождающая документ, – повод задуматься о том, как мы проводим границы между «содержанием» и «формой», то есть как выстраиваются наши отношения со смысловой структурой реальности.

К.К.: Является ли изданная книга (с ISBN, выходными данными и проч.) – «документом»? Если да, то о чем свидетельствует документ под названием «Статус документа»?

И.К.: Документ – в глазах смотрящего. И для меня, и для авторов книги (полагаю, что тут я могу говорить с уверенностью) принципиален этот момент: нельзя ответить, документ ли это, не определив вначале – документ для кого? Кто уполномочен называть нечто документом? Для кого это может иметь значение?

Для библиографов ISBN является удостоверяющим маркером, бесспорно. Но насколько это принципиально для нас с Вами?

Вообще с этой книгой происходили удивительные вещи. Многие авторы, выходя за рамки академических конвенций, начинали делиться своими персональными историями (поэтому и возникла идея особого раздела – «Очерки документности»). Работавший над обложкой художник Евгений Поликашин (не упущу возможности передать ему слова восхищения и благодарности) использовал собственные документы и документы из семейного архива. Делает ли всё это нашу книгу документом и о чем он может свидетельствовать? Чтобы ответить на этот вопрос, мне бы, пожалуй, пришлось пересказать существенную часть самой книги. Так что оставлю его открытым.

Чтобы не испортить читателям удовольствие от изучения этой книги, дальнейших вопросов Ирине Каспэ я задавать не стал.

 

* * *

В завершение же этого «документального/документного» выпуска «Гуманитарной копилки» предлагаю составить свой собственный документ, документ несуществующей (пока) литературной истории. Вот здесь каждый желающий может сконструировать артистический манифест – бранчливый, романтический, цинический, консервативный, революционный, какой угодно. Увы, сделать это можно только на французском, но, честно говоря, на каком еще языке было написано такое множество документов этого рода?