Издательский дом "Новое литературное обозрение"

Изобретение века. Проблемы и модели времени в России и Европе XIX столетия

Под редакцией:: 
Е. Вишленковой, Д. Сдвижков

Изобретение века. Проблемы и модели времени в России и Европе XIX столетия / Ред. Е. Вишленкова, Д. Сдвижков.— М.: Новое литературное обозрение, 2013. — 368 с. ISBN 978-5-4448-0120-8

Серия:: 
Studia europaea

Аннотация

XIX век был, а во многом и остается в истории и культуре России «нашим всем». Совместными усилиями авторы сборника пытаются разобраться, насколько оправдан этот статус. Как XIX век «собирался» из событий и явлений прошлого? С чем он ассоциировался для современников и потомков? Имеет ли смысл говорить о русском XIX веке, и как он соотносится с модерностью? В чем вообще заключается смысл моделей исторического времени: имеем ли мы дело только с изобретением историков или с элементом самосознания реальных людей? Сборник продолжает совместный проект Studia europaea Германского исторического института в Москве и издательского дома НЛО.

Отрывок

Отрывок из статьи «Легенда русского XIX века: декабристы» Ольги Эдельман

 

И в историографии, и в общественном сознании декабристы предстают одной из ключевых тем русской истории XIX века. Между тем трезвый скепсис подсказывает, что реальный, не посредственно и буквально понимаемый вклад движения декабристов в эту историю не так уж велик. Вряд ли их современники назвали бы декабрьское восстание среди главных на своем веку событий. Неизбежная диспропорция между историческим событием как таковым (декабристскими тайными обществами и восстанием) и его образом в истории достигает тут критической отметки. В то же время сложно отрицать объективный вклад декабризма в развитие русского общественного сознания, политической мысли и того, что называлось в XIX веке «освободительным движением». Как сложно отрицать и то, что интерес к декабристской теме уже сам по себе стал фактом (и фактором) истории, десятилетия оказывавшим влияние на самосознание русского общества.

Освобождение от диктата советских идеологических установок вызвало естественное желание подвергнуть ревизии прежние оценки, в том числе и декабристоведческих штудий. В 1990-е годы известные и уважаемые специалисты выступили с докладами и статьями программного характера[1]. Однако ревизия в декабристоведении тогда далеко не зашла: к этой теме просто резко упал интерес. Многие исследователи переключились на другую тематику, стали осваивать сюжеты, в советское время невозможные или не приветствовавшиеся; другие вовсе ушли из науки. Тогда же применительно к декабристской тематике вошли в употребление слова «деидеологизация» и «демифологизация». Первое довольно быстро исчезло, оставшись неразъясненным (как должна выглядеть деидеологизация истории политического движения?). Второе продолжало вялое существование и совсем недавно было вынесено в заглавие книги американской исследовательницы Людмилы Тригос «Декабристский миф в русской культуре»[2]. Хочу поделиться сомнениями насчет целесообразности использования понятий «миф»/«демифологизация» применительно к декабристам. Слово «миф» может быть использовано в двух значениях. Во-первых, если имеется в виду отсылка к мифу в строгом смысле слова, архаическим парадигмам мышления, вычленяемым в подкладке модерного мышления[3]. Дальнейшего развития такой подход пока не получил: архаическую подкладку можно обнаружить, пожалуй, за любым явлением (как показали работы Мирчи Элиаде, Владимира Николаевича Топорова, Владимира Зиновьевича Паперного и др.)[4], что не исчерпывает вопросов и не отменяет классического историографического подхода.

Во-вторых, в просторечии мы именуем мифом события, в реальности не существовавшие. В этом смысле говорить о «декабристском мифе» было бы корректно, если бы удалось доказать, что декабристов и декабризма не существовало. Такое доказательство еще никому не удавалось и не удастся, пока историческая наука хранит привычку основываться на документальных источниках. Поэтому я полагаю, что термин «миф» применительно к декабристам неуместен, и предпочитаю говорить о декабристской легенде или образе декабриста в русской культуре и историографии того или иного периода[5].

Не существовало эпохи, когда декабристы не были бы окружены вниманием и почтением. Это началось еще в пору их сибирского изгнания и принимало порой изумительные формы. Молодой чиновник канцелярии генерал-губернатора Восточной Сибири, приехав в командировку в Якутск, хотел повидать жившего там в ссылке Александра Александровича Бестужева, но как лицо официальное не мог отправиться с визитом к государственному преступнику без разрешения областного начальника. Тот, слывший, кстати, самодуром и деспотом, объявил, что Бестужев бывает во всех лучших домах и посетить его совершенно «непредосудительно». В рассказе другого современника находим сцену, как окружной жандармский генерал пожелал неофициально навестить ссыльных Волконских и при виде Марии Николаевны упал на колени и зарыдал: он некогда служил ординарцем у отца декабристки генерала Николая Николаевича Раевского[6]. Разумеется, сибирское общество было специфической средой, привыкшей к ссыльным, в значительной мере из них состоявшей и вследствие своей немногочисленности и географической удаленности охотно принимавшей пришельцев, тем более происходивших из социальных верхов. Для сибиряков декабристы были скорее аристократами, нежели государственными преступниками. Но приведенные примеры показывают, что так же — с интересом и почтением — относились к ним и приезжавшие из России чиновники, искавшие их знакомства. Без морального сочувствия изгнанникам 14 декабря такое вряд ли было возможно.

Такое же отношение окружало и декабристов, вернувшихся из ссылки. Чтобы с симпатией относиться к ним, не было даже нужды разделять либеральные убеждения, — в том же направлении работали и дворянская корпоративная солидарность, и, что еще важнее, стилистика романтизма с его обостренным интересом к фигуре узника, мятежника, благородного страдальца. В герои романа годился прежде всего, конечно, заключенный политический, жертва свободолюбия, верности убеждениям или же интриг и клеветы. Русская образованная публика 1850–1860-х годов прекрасно знала и переведенного Василием Андреевичем Жуковским «Шильонского узника», и «Графа Монте-Кристо»[7].

Начавшаяся в пореформенной России публикация декабристского наследия была признаком гласности, но все же ограниченной цензурой. Материалы о декабристах, которые цензуру пройти не смогли[8], публиковались за границей, в первую очередь в герценовской вольной типографии и издательстве Э.Л. Каспровича в Лейпциге. Причем зачастую эти материалы публиковались теми же самыми людьми, кому не удавалось этого сделать в России. Так поступал, к примеру, издатель выходившего с 1863 года журнала «Русский архив» Петр Иванович Бартенев, который сам по убеждениям был умеренным консерватором с налетом славянофильства[9]. Дожившие до этих времен декабристы или их наследники и душеприказчики по возможности предпочитали печататься в России, но при нежелании калечить текст цензурными изъятиями отдавали его в заграничную типографию.

Примечательно, что появление неподцензурного издания не влекло фактически никаких неприятностей с властями Российской империи для автора или владельца рукописи. Бурная публикаторская деятельность П.И. Бартенева, Михаила Ивановича Семевского (издавал с 1870 года журнал «Русская старина» и по убеждениям был гораздо радикальнее Бартенева, тяготея к либерально народническим взглядам), сына декабриста Ивана Дмитриевича Якушкина Евгения, других родственников и наследников декабристов сыграла немалую роль в собирании декабристских материалов и, более того, в их создании, ибо они уговаривали и побуждали декабристов писать записки, отзываться замечаниями и комментариями на выходившие из печати материалы.

Архивы следствия над декабристами оставались секретными и недоступными для изучения[10]. Привычка засекречивать архивы оказала властям дурную службу: они сами лишили себя возможности противопоставить что либо антиправительственной пропаганде. Недоступность архива следствия приводила к зависимости исследователей и публики от источников личного происхождения, в первую очередь декабристской мемуаристики, a значит, и от декабристской оценки событий. По выражению Михаила Николаевича Покровского, «мы были осуждены питаться полуфантастикой мемуаров»[11]; это положение усиливалось общественным фоном эпохи. Декабристская тематика разрабатывалась, что совершенно естественно, оппозиционными самодержавию исследователями, декабристов восторженно почитали представители всех либеральных и революционных кругов русского общества. Не то чтобы в печати появлялась исключительно декабристская апологетика — были и критические высказывания, и не слишком доброжелательные воспоминания, но тон задавали не они.

Декабристы превращались в одну из самых привлекательных страниц отечественной истории. Они выглядели симпатично, благородно и безупречно, их окружал ореол героев и страдальцев, мучеников свободы, наконец они были еще и героями Отечественной войны 1812 года. Сыграла свою роль и свойственная речевой стилистике конца XIX века любовь к патетической сентиментальной риторике, фразе, литературности. С тех пор в отечественной культуре глубоко укоренилось возвышенное, несколько идеализированное и романтизированное отношение к декабристам, они стали восприниматься как образец самоотверженного служения интересам народа, нравствен ное мерило. Тогда же декабристская тема вошла в русскую литературу, и характерно, что наиболее значительным посвященным им произведением стала поэма Н.А. Некрасова «Русские женщины» — чистейшая апология жертвенному подвигу любви и верности. Нужно отметить и развивавшийся параллельно культ А.С. Пушкина, к концу XIX века утвердившегося в качестве главного русского классика в культурном обиходе и гимназических учебниках. Декабристоведение тесно связано с пушкинистикой, зачастую в этих направлениях работали одни и те же авторы.

Восхищение декабристами стало своего рода общественным консенсусом, на этом сходились представители большинства появившихся во второй половине XIX века политических течений, кроме разве что крайне правых. Все, от умеренных либералов до народовольцев, большевиков и эсеров, готовы были считать декабристов своими предшественниками, зачислить их в свой символический багаж. Это было тем легче, что в эпоху декабристских обществ оппозиционная мысль еще не была столь дифференцирована, еще не сложились основные политические тенденции, проявившиеся в дальнейшем. Декабристы называли свои идеи «либеральными», но слово это в их эпоху наделялось иным значением, нежели то, которое оно приобрело позднее. Политический «окрас» декабристов по более поздней шкале определить невозможно, тем более что это движение объединяло людей различных взглядов. Тем проще было позднейшим партиям считать себя их наследниками, в том числе Ленину с его пресловутой схемой трех этапов освободительного движения в России, где «декабристы разбудили Герцена».

В тюремных мемуарах народовольцы и последующие революционеры рассказывали, как перестукивались через стены при помощи тюремной азбуки, которую называли бестужевской. Образцы этой азбуки нетрудно сравнить с той, что дал в своих записках Михаил Александрович Бестужев, и убедиться, что это разные системы, хотя и основанные на одной и той же идее. Непосредственная тюремная преемственность от декабристов к последующим революционерам сомнительна, они были разделены несколькими десятилетиями и сидели в разных тюрьмах. По-видимому, сведения о бестужевской азбуке восходили не к тюремной традиции, a к запискам самого Бестужева. Но позднейшие политические сидельцы всех мастей возводили азбуку к Бестужеву, a себя мыслили продолжателями дела декабристов. Зачем им всем вообще были нужны какие-то почитаемые предшественники? Здесь, видимо, мы должны вернуться к положениям и о классическом мифе, и о нравственно-политических теориях как суррогате религии в секуляризующемся мире. О квазихристианских коннотациях русского революционного движения было сказано немало разными авторами, начиная с Николая Александровича Бердяева. Любая мифология (включая христианство) требует пантеона почитаемых предков, для русской интеллигенции эту смысловую нишу и заполнили декабристы.

Манифест 17 октября 1905 года снял цензурные барьеры, a заодно открыл доступ к материалам декабристского следствия. Впрочем, некоторый доступ к ним появился еще в 1903 году по разрешению Николая II, тогда с ними начали работать Павел Елисеевич Щеголев, Василий Иванович Семевский, Николай Павлович Павлов-Сильванский, в 1900–1903 годах служивший в архиве и занимавшийся разбором и систематизацией дел фонда. После 1905 года появилась возможность опубликовать программные документы тайных обществ. В течение нескольких лет вышли знаменитые, до сих пор не утратившие значения работы П.Е. Щеголева, Н.П. Павлова-Сильванского, Митрофана Викторовича Довнар-Запольского, В.И. Семевского, Михаила Осиповича Гершензона и других. Усилиями П.Е. Щеголева, Василия Яковлевича Богучарского и Владимира Львовича Бурцева с 1906 года издавался журнал «Былое», посвященный истории революционного движения и публиковавший наряду с другими декабристские материалы. Тогда же случился связанный с декабристами в некотором роде общественный скандал: при знакомстве с материалами следствия возник настоящий шок от того, что декабристы вели себя на допросах отнюдь не так, как того требовала сложившаяся в более позднем революционном движении суровая корпоративная мораль, не допускавшая дачи показаний, подачи прошений о помиловании и вообще никакого «сотрудничества со следствием», никаких переговоров с властью.

Привычный «идеально-возвышенный» образ декабристов треснул. Как же теперь было считать их универсальным нравственным ориентиром? Ситуация усугублялась тем, что среди ведущих историков декабризма были люди, лично причастные к революционным организациям (социал-демократ П.Е. Щеголев, народник В.Я. Богучарский)[12] и разделявшие их нравственные установки. Недостойное, с точки зрения этих норм, поведение декабристов на следствии требовало объяснения либо пересмотра отношения к ним. С тех пор эта проблема, периодически то обостряясь, то отступая в тень умолчания, остается среди обсуждаемых.

В последнее дореволюционное десятилетие академическими трудами дело не ограничилось. Публика будто бы изголодалась по декабристской теме, и из печати хлынула масса популярных книжек и брошюр[13]. Количество их поистине поразительно: это были и дешевые брошюры для народа, и бесплатные приложения к газетам и журналам (зачастую столь далеким от исторической тематики, как «Биржевые ведомости»), и весьма экзотические вещи, как, например, посвященный 80-летнему юбилею восстания декабристов иллюстрированный сатирический листок (1905).

Нельзя сказать, что интерес к декабристам существовал совершенно сам по себе, он был увязан с общим интересом к русской истории первой половины XIX века и впечатляющими успехами в ее изучении. Пореформенный публикаторский бум, несколько десятилетий деятельности журналов «Русский архив», «Русская старина», «Исторический вестник», введших в оборот документы богатейших частных, фамильных собраний, привели к накоплению солидной источниковой базы. К концу века, с одной стороны, вызрела возможность детализированных и обобщающих исследований, с другой проснулся интерес правящих кругов к отечественной истории (известно, например, что усердным читателем упомянутых исторических журналов был Александр III), и с некоторым запозданием пришло осознание необходимости продвигать ее официальную версию.

Свою роль сыграло и появление нескольких крупных высокопоставленных фигур, ставших организаторами и авторами исторических исследований. Вышли из печати не утратившие и сейчас ценности труды Николая Карловича Шильдера, великого князя Николая Михайловича Романова, Александра Александровича Половцева, a также инициированные ими масштабные издания. Апелляция к славному прошлому вошла в моду, все полки гвардии и многие армейские обзавелись собственными нарядно изданными (и основательно написанными) историями и полковыми музеями. Пышное официозное празднование 100-летия Отечественной войны 1812 год послужило стимулом для военно-исторических изысканий. Бородинский юбилей уже имеет свою историографию, однако остается вопрос о соотношении перечисленных исторических сюжетов в общественно-политическом сознании начала XX века. Вытесняла ли героико-патриотическая романтика наполеоновских войн интерес к декабристам или, напротив, поддерживала уровень интереса к эпохе в разных ее проявлениях? Вопрос рецепции исторических сведений, дальней- шего их бытования в художественной и популярной литературе недостаточно изучен. Но, исходя из содержания написанных тогда классических трудов по первой трети XIX века недекабристской тематики, можно заметить, что даже историки официального направления, как Н.К. Шильдер, хоть и не одобряли декабристов, но и не судили о них резко негативно (Шильдер назвал их безумцами и «несчастными жертвами пагубных заблуждений»)[14].

Максимальным жестом неприязни было исключение справок о декабристах из «Сборника биографий кавалергардов» Сергея Алексеевича Панчулидзева (что вряд ли могло перевесить массу декабристских публикаций). Очень показателен фундаментальный труд полковника Леонида Леонидовича Плестерера по истории Вятского пехотного полка, командиром которого был Павел Иванович Пестель. Плестерер, отказавшись судить о Пестеле как о политическом деятеле, очень высоко оценивал его как полкового командира[15]. А ведь военная история была традиционно и подчеркнуто верноподданнически-монархической.

В последние годы Российской империи в ультраконсервативных монархических и антисемитских кругах, тех же, где были сфабрикованы «Протоколы сионских мудрецов», возникла идея о жидомасонском заговоре как подоплеке революционного движения. Дворян-декабристов уличить в еврействе было затруднительно, зато можно было муссировать их принадлежность к масонству[16], которая и до того была прекрасно известна и умеренно, безо всякого нездорового ажиотажа, обсуждалась в работах второй половины XIX века. Черносотенная линия трактовки революционного движения осталась маргинальной, a после революции в советской историографии и совсем захирела. Но в постперестроечные годы многозначительно-туманные ссылки на масонскую подоплеку декабризма всплыли в бульварной печати и проявились даже в умах некоторых обладателей высшего гуманитарного образования.

Мейнстрим же в предреволюционные годы состоял в том, что декабристы все прочнее утверждались в пантеоне главных героев русской истории. Стоит ли удивляться, что едва произошла Февральская революция, как в Петрограде в издательстве «Народная власть» вышла из печати книжка Дмитрия Сергеевича Мережковского «Первенцы свободы. История восстания 14-го декабря 1825 г.» с посвящением «продолжателю дела Декабристов А.Ф. Керенскому»[17]. При этом брошюра о декабристах была заказана Мережковскому самим Керенским для распространения среди солдат. В те же дни в Севастополе адмирал Колчак в речи в офицерском собрании заявил, что зажженный офицерами-декабристами огонь никогда не умирал в офицерском корпусе. С декабристами сравнивали генерала Лавра Георгиевича Корнилова. В марте 1917 года было учреждено Общество памяти декабристов, куда вошли известные общественные деятели разных направлений, ветераны революционного движения. Деятели Февраля всех направлений не колеблясь записывали декабристов в свои предшественники, это так естественно вытекало из давних традиций демократической, либеральной, радикальной интеллигенции. После Октября, как ни странно, отношение к декабристам было не столь очевидно.

 

[1]  См., например: Рудницкая Е.Л. Феномен Пестеля. Впервые опубликовано: Annali sezione storico-sociale. XI–XII, 1989–1990. Napoli, 1994. P. 101–117. Переиздания: Империя и либералы. СПб., 2001. С. 190–200; Рудницкая Е.Л. Лики русской интеллигенции: Научные труды. М., 2007. С. 15–24.

[2]  Trigos L.A. The Decembrist Myth in Russian Culture. N.Y., 2009.

[3]  Применительно к декабристам возможности и пределы этого метода продемонстрировал С.Е. Эрлих: Эрлих С.Е. История мифа («Декабристская легенда» Герцена). СПб., 2006.

[4]  Укажу на мои собственные работы, где как классический миф рассматривалось мышление советского человека: Эдельман О.В. Легенды и мифы Советского Союза // Логос. 1999. № 5 (15). С. 52–65 (переизд.: Логос, 1991–2005. Избранное: В 2 т. М., 2006. Т. 1. С. 464–481); Она же. Армагеддонская война (мир советского человека) // Нестор. № 7: Технология власти: Источники, исследования, историография. СПб., 2005. С. 352–362; Она же. Архаичные мифы в советском сознании: мимолетные и вечные темы // Астафьевские чтения (ноябрь 2008). Время «Веселого солдата»: ценности послевоенного общества и их осмысление в современной России. Пермь, 2009. С. 352–360.

[5]  Так же поступил Я.В. Леонтьев, использовавший определение «декабристская легенда» в статье, близкой по постановке темы к настоящему докладу: Леонтьев Я.В. Может ли подвиг быть напрасным? Юбилейные заметки о декабристах // «Мы дышали свободой»... Историки Русского Зарубежья о декабристах / Сост. Я.В. Леонтьев. М., 2001. При дальнейшем изложении я не стану подробно останавливаться на тех аспектах проблемы, которые были обстоятельно исследованы Леонтьевым, отсылая читателя к его работе.

[6]  Щукин Н.С. Александр Бестужев в Якутске // Невелев Г.А. Декабристы и декабристоведы. СПб., 2003. С. 57–72; Воспоминания Л.А. Загоскина // Там же. С. 73–75.

[7]  Роман был написан А. Дюма в 1845–1846 гг., но еще раньше, в 1840-м, Дюма издал роман «Учитель фехтования», повествующий о ссыльных декабристах.

[8]  Принципы цензурирования декабристских публикаций в пореформенной России не становились еще самостоятельным предметом исследования. В общих чертах можно сказать, что существовавший в царствование Николая I запрет на упоминание в печати декабристов был отменен; о них стало можно писать достаточно много как о личностях, и отчасти об их взглядах в пределах умеренно-либерального круга идей, но не дозволялись ни прямая критика власти, ни эпизоды, бросавшие не нее тень, — все то, что определялось цензорами как «неудобное».

[9] Что не помешало ему тайком съездить в Лондон к Герцену и передать ему материалы — тогда шла речь о записках Екатерины II, также тайком скопированных Бартеневым. Для него главным было обнародование исторических документов. См.: Зайцев А.Д. Петр Иванович Бартенев. М., 1989. Историю передачи декабристских материалов А.И. Герцену см.: Эйдельман Н.Я. Тайные корреспонденты «Полярной Звезды». М., 1966; Он же. Герцен против самодержавия. М., 1973.

[10] Исключение составлял историк генерал Н.Ф. Дубровин, в самом конце XIX века допущенный к архивам следствия на условиях лояльности.

[11] Восстание декабристов. М.; Л., 1925. Т. 1. С. VIII.

[12] См. подробнее: Емельянов Ю.Н. Общественно–политическая и научная деятельность П.Е. Щеголева (1877–931) // История и историки, 1977. М., 1980. С. 263–265; Невелев Г.А. Декабристы и декабристоведы. С. 218–269.

[13] Я благодарна Государственной общественно-политической библиотеке за идею проведения осенью 2010 г. книжной выставки, посвященной декабристам, и приглашение к сотрудничеству. Готовность библиографов подобрать с максимальной полнотой книги этой тематики из богатых фондов библиотеки позволила мне расширить собственные представления о позабытых массовых изданиях разного времени и прийти к ряду наблюдений, которыми и делюсь в настоящей статье.

[14] Между прочим, дореволюционным историкам-монархистам не приходило в голову уличать декабристов в нарушении офицерской присяги и разражаться гневными инвективами о покушении на священную особу самодержца, как это делают ныне вновь явившиеся опереточные монархисты от гуманитарных наук.

[15] Плестерер Л. История 62-го пехотного Суздальского генералиссимуса князя Италийского графа Суворова Рымникского полка: В 6 т. Белосток, 1903. Т. 4 (полк менял название на протяжении своей истории).

[16] Толь С. Масонское действо. Исторический очерк о заговоре декабристов. СПб., 1914.

[17] То же название — .Первенцы свободы. — использовала позднее для своего романа о декабристах О. Форш (издан в 1950 г.).