Издательский дом "Новое литературное обозрение"

Марк Сэджвик. Наперекор современному миру: Традиционализм и тайная интеллектуальная история ХХ века

Сэджвик, М. Наперекор современному миру: Традиционализм и тайная интеллектуальная история ХХ века / Марк Сэджвик; перевод с английского М. Маршака (1–5 главы) и А. Лазарева; научная редактура Б. Фаликова. — М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 536 с. ISBN 978-5-4448-0145-1

Серия:: 
Интеллектуальная история

Аннотация

В книге британского историка Марка Сэджвика представлена причудливая история традиционалистских учений, обнаруживающая их присутствие в самых разных исторических процессах и политических событиях, интеллектуальных движениях и культурных контекстах XX века. Это — иногда мрачновато таинственное, иногда курьезно саморазоблачительное — присутствие раскрывается в книге, сочетающей фундаментальность академического исследования с увлекательностью журналистского расследования. Традиционализм, ставший ответом на модернистский пафос Нового времени, пережил свой расцвет в прошлом веке. Но история традиционализма, прослеженная автором от Рене Генона до Александра Дугина, скорее всего не закончена, а потому чтение этой книги особенно поучительно.

Об авторе

Сэджвик Марк

Сэджвик Марк

Британский историк, специалист по традиционализму, исламу и суфийскому мистицизму, сотрудник теологического факультета Университета Орхуса (Дания).

Отрывок

 

Традиционализм в Советском Союзе

 

Подпольный традиционализм

Хотя традиционализм до перестройки по необходимости ограничивался диссидентскими кругами, уже в 1960-х годах существовали российские традиционалисты. В Советский Союз традиционализм вошел через две московские библиотеки: Библиотеку иностранной литературы и Библиотеку имени Ленина, — которые по неизвестным причинам имели необычайно богатую коллекцию традиционалистских книг[1]. В 1962 или 1963 году внимание Евгения Головина, поэта, известного тогда лишь кружку диссидентов или «независимых» интеллектуалов, который он возглавлял, было привлечено к сноскам в «Утре магов» Луи Повеля — книге, которая была отдаленным эхом традиционализма, обсуждавшегося в предыдущей главе. Примерно в то же время такое же открытие сделал в Библиотеке иностранной литературы другой непубликовавшийся российский поэт Юрий Стефанов, начав читать Генона. Стефанов тогда был больше известен как переводчик французской литературы. Головин и Стефанов были знакомы; поэтому неясно, кто из них открыл Генона первым.

Интерес Головина и Стефанова к традиционализму передался их кружку, одному из множества маленьких кружков интеллигентов, существовавших тогда по всей стране. Разочарованные во все более убогом позднесоветском марксизме-ленинизме, эти диссиденты, или «независимые» интеллектуалы, обитали по краям советской жизни, бойкотируя такие институции, как Коммунистическая партия и комсомол, членство в которых было необходимо для успешной карьеры в науке и журналистике, где обычно и трудились представители интеллигенции. Вместо этого они работали как статистики, библиотекари или дворники. Следуя установившейся в России практике, они встречались на квартирах друг друга, говорили и пили, но также читали и обсуждали философию, литературу и поэзию, циркулировавшую в форме самиздата. В этой среде также процветала альтернативная и прежде всего рок-музыка, к которой тогда неодобрительно относились официальные власти. Многие из этих интеллектуалов сами учили иностранные языки (часто опираясь на запрещенные тексты). Их самообразование в гуманитарных науках порой достигало уровня, значительно превышающего уровень подобных самоучек на Западе, но недостаток формальных интеллектуальных рамок часто подталкивал к снижению требований и отсутствию дисциплины, что могло приводить к удивительным пробелам в образовании.

В кружок Головина входили Стефанов, Гейдар Джемаль и (чуть позже) Александр Дугин. Эти трое впоследствии стали самыми влиятельными традиционалистами России. Джемаль, вошедший в кружок в 1967 году, был москвичом азербайджанского происхождения, чье образование и воспитание было светским и советским, а не мусульманским. Еще юношей он открыл для себя философскую библиотеку своего деда по матери, турка, который родился в Османской империи, эмигрировал в Россию, принимал участие в Октябрьской революции на стороне большевиков, а потом преподавал в престижном Государственном институте театрального искусства (ГИТИС)[2]. Дугин, присоединившийся к кружку в 1980 году, был сыном полковника советской армии.

Головин, Стефанов, Джемаль и Дугин трудились над реконструированием традиционализма по книгам, которые они нашли в Ленинской библиотеке и Библиотеке иностранной литературы, порой пытаясь угадать по контексту содержание недоступных книг, известных им только по названиям. Хотя “Symbolisme de la Croix” («Символизм креста») Генона был недоступен (он находился в «закрытом фонде» Ленинки), “Pagan Imperialism” («Языческий империализм») Эволы (в исправленном, более традиционалистском лейпцигском издании 1933 года) в той же Ленинской библиотеке стоял в открытом доступе с самого момента приобретения в 1957 году — кто бы ни отвечал за такие решения, он явно не заглядывал в эти книги. Большинство российских традиционалистов, хотя и опирались в конечном счете на объяснение модерности, которое дал Генон, все же откликнулись (после 1991 года, по крайней мере) на модель, предложенную Эволой. Один Стефанов представлял скорее геноновское, нежели эволианское течение[3].

Традиционализм давал интеллектуально удовлетворительное объяснение советской реальности, в которой жили советские диссиденты и которую они отвергали, но он не сподвиг их на какие-либо действия. Дугин перевел «Языческий империализм» на русский в 1981 году, но его попытки распространить текст в самиздате не увенчались особым успехом. Ни «духовная пропаганда», которую вел Генон, ни тем более политическая, обычно связываемая с деятельностью Эволы, были невозможны в Москве 1960–1970-х годов. Любая политическая активность пресекалась по понятным причинам, а духовная была ограничена из-за отсутствия необходимой инфраструктуры. Связаться с существующими традиционалистскими религиозными группами за пределами Советского Союза было трудно, хотя Владимир Степанов (не путать с Юрием Стефановым), выпускник московского Института философии, принадлежавший к кружку Головина, сумел войти в контакт с (нетрадиционалистским) британским неосуфием, известным прозаиком и поэтом Робертом Грейвзом[4]. Хотя Джемаль, может быть, и вступил в суфийский орден накшбандийа в 1980 году в Таджикистане, суфизм, судя по всему, не был для него чем-то особенно важным. Когда в 1980 или 1982 году он взял с собой Дугина в месячное путешествие по горам Зеравшана на северо-востоке Памира, они посетили не шейха Джемаля, а могилы различных суфийских святых[5].

Единственной формой деятельности, которую мог себе позволить кружок Головина, была имитация жизни на «Корабле дураков». Время от времени Головин поручал «экипажу» читать поэтические, алхимические или эзотерические тексты — эти чтения продолжались днями (а порой и неделями) на фоне постоянного пьянства. То, что Дугин позже называл «излишествами во всех формах», считалось формой бунта. Следы этих излишеств заметны в некоторых рассказах другого члена кружка Головина, писателя Юрия Мамлеева, названного одним исследователем «мастером сексуального и некрофильского гротеска»[6]. Эти следы также можно увидеть и в любовных приключениях некоторых из участников; жены двоих членов кружка впоследствии стали активистками лесбийского движения.

Традиционализм тогда существовал только в Москве, хотя корреспондент Грейвза Степанов послужил агентом его проникновения в Эстонию. Он пробудил интерес к традиционализму у Хальянда Удама, эстонца, который с 1967 по 1971 год писал кандидатскую диссертацию в московском Институте востоковедения[7]. Изначально Удам интересовался индологией, но, изучая библиотечный каталог по индийской философии, он наткнулся на “Introduction générale à l'étude des doctrines hindoues” Генона. Книга произвела на него сильное впечатление, и Удам стал искать и читать другие традиционалистские работы при помощи Степанова, которому его представил научный руководитель по институту. Затем он вернулся в Эстонию и стал первым эстонским традиционалистом. Однако между Удамом и кружком Головина не было значимых контактов, и в дальнейшем он стал критиком российского традиционализма[8].

Кружок Головина почти не привлекал внимания властей, хотя Джемаля, по слухам, несколько раз сажали в сумасшедший дом (это был стандартный способ репрессий, направленных на диссидентов). КГБ явно терпел подобные кружки, но лишь в определенных рамках, которые Дугин заметно переступил. В 1983 году власти узнали о вечеринке в мастерской одного художника, на которой Дугин играл на гитаре и пел то, что он называл «мистическо-антикоммунистической песней». Его на недолгое время задержали. КГБ обнаружил в его квартире запрещенную литературу, в основном книги Александра Солженицына и Мамлеева (писателя, который входил в кружок Головина, но эмигрировал в США еще до того, как в нем появился Дугин)[9]. Дугина отчислили из МАИ, где он тогда учился. Он нашел себе место дворника и продолжал посещать Ленинскую библиотеку по поддельному читательскому билету[10].

 

Традиционализм в эпоху перестройки

Период перестройки (1986–1991 годы) был во многих смыслах золотым веком «независимых» интеллектуалов. Совершенно неожиданно прежде немыслимое стало возможным и даже популярным. Ограничения сняли; перед некоммунистами открылись новые области; можно было выражать новые идеи. В 1988 году в «Бюллетене эстонского Восточного общества» даже опубликовали перевод (Удама) “Cycles cosmiques” («Космических циклов») Генона[11].

Именно в эпоху перестройки российский традиционализм предпринял первые активные шаги. В 1987 году Дугин и Джемаль вместе вступили в общество «Память», позже описываемое Дугиным как 2самая реакционная из существовавших организаций». Они надеялись обратить ее в сторону традиционализма, почти так же как Элиаде собирался использовать Легион Архангела Михаила в Румынии, а Эвола надеялся использовать фашистов, Herrenklub и СС. «Память» была средоточием сопротивления перестройке. Несколько общественных организаций, основанные во второй половине 1970-х годов историками и реставраторами и изначально ставящие своей целью сохранение русского культурного наследия, в 1987 году переросли в массовую политическую организацию[12], которая возникла, возможно, под покровительством КГБ в качестве «безопасного клапана для выпуска пара, который накопился у диссидентов»[13]. Общество «Память» критиковало реформы Михаила Горбачева и призывало защитить .исконную культуру. России; оно сражалось с «русофобией», сионизмом и мировым масонским заговором[14]. Под «русофобией» понимались действия, угрожающие ослабить или реально ослабляющие советское государство[15], замена советских стандартов и ценностей на либеральные и западные.

Попытки Дугина и Джемаля подчинить своим целям общество «Память» были не более успешными, чем похожие попытки Элиаде или Эволы. Семинары, которые они организовали, привлекли значительный круг слушателей (до 100 человек), и Дугин был назначен в Центральный совет «Памяти» в конце 1988 года, но в 1989 году они поняли бесперспективность своей затеи и покинули «Память»; Дугин позже описывал ее членов как «истериков, стукачей от КГБ и шизофреников». Многие другие пришли к схожим выводам, и «Память» вскоре вернулась на свое малозаметное место. Ее значение для российской оппозиционной политики было примерно таким же, как у теософии для западной эзотерики: она была форумом, который облегчил возникновение фигур, ставших важными в других местах.

После 1989 года деятельность Джемаля и Дугина шла независимыми друг от друга, хотя и параллельными путями. В 1990 году, когда в Советском Союзе начал пробуждаться исламизм, Джемаль стал одним из основателей Партии исламского возрождения, которая будет рассматриваться в следующей главе. После распада Советского Союза Дугин стал все больше заниматься политикой, вначале — в сотрудничестве с двумя главными фигурами политической жизни того времени. Первым был Геннадий Зюганов, лидер Коммунистической партии Российской Федерации (КПРФ). Вторым, более близким соратником был Александр Андреевич Проханов, лидер группы «патриотов». Проханов был плодовитым писателем, одной из наиболее заметных книг которого был роман «Дерево в центре Кабула» (1982). Эта книга об афганской войне и другие работы на схожие темы принесли ему ироническое прозвищем «Соловей Генштаба»[16].

 

[1] К 1978 году в Ленинской библиотеке было 17 книг Генона, 6 — Эволы, 14 — Буркхардта, 12 — Шуона и 38 — Кумарасвами. Хотя некоторые традиционалистские работы вошли в фонды в 1930–1940-х годах, большинство их было приобретено между 1968 и 1976 годами. Издание “Orient et occident” Генона 1930 года, например, было куплено (или по крайней мере внесено в каталог) в 1968 году. Как ни странно, в Ленинской библиотеке имелся даже экземпляр дадаистской поэмы Эволы “La parole obscure du paysage interieure”, отпечатанной в 1920 году ограниченным тиражом в 99 пронумерованных копий. Этот экземпляр был приобретен в 1942 году. Данные взяты из анализа каталогов Ленинской библиотеки (к тому времени переименованной в Российскую государственную) в 1999 году. Непонятно, почему Ленинка в это время столь активно закупала книги, которые обычно отвергались (за исключением работ Кумарасвами) университетскими библиотеками на Западе. Возможно, одним из работников в это время был некий интеллектуал, никак не связанный с кружком Головина (и поэтому не известный моим информантам), имевший возможность подбирать книги по своему собственному вкусу.

[2] Интервью с Гейдаром Джемалем. Согласно другим источникам, Джемаль учился в московском Институте востоковедения, откуда был отчислен в 1969 году.

[3] Учитывая широкие интересы Стефанова (к оккультизму и другим эзотерическим знаниям), его вряд ли можно назвать чистым генонианцем.

[4] Письма от Хальянда Удама (март–июнь 2000 года). Степанова интересовали и работы Гурджиева, и «неисламский» суфизм, который принес на Запад Инайат Хан (1882–1927), а затем популяризировал Идрис Шах (1924–1996). Степанов поддерживал переписку с Грейвзом, которого он встретил во время одного из его визитов в Москву. Позже он присоединился к Международному суфийскому движению, учрежденному Хидайатом Инайат Ханом (р. 1917), одним из сыновей Инайат Хана, и сам основал Международный институт гармонического развития «Антропос» в Москве. Данная организация отчетливо принадлежала к традиции Гурджиева (письма от Хальянда Удама, март–июнь 2000 года).

[5] По словам Джемаля, он присоединился к ветви накшбандийа, возглавляемой Ешон-е Халифатом (из интервью). По словам Дугина, Джемаль никогда не состоял в накшбандийа (письмо от 3 февраля 2006 года).

[6] Emerson C. The Russians Reclaim Bakhtin // Comparative Literature. 1992. Vol. 44, p. 415–424.

[7] Диссертации была посвящена Сухраварди, одному из «исламских философов» Насра.

[8] Письма от Удама. Степанов упоминал при нем Головина, но никогда не представлял их друг другу. Удам встречался с Джемалем, но позже, в Эстонии в 1980 году. Эта встреча состоялась в кружке, который основал Михаил Тамм (р. 1911), эстонец, заразившийся тягой к эзотерике в Западной Европе, где он жил с 1940 по 1956 год.

[9] Мамлеев опубликовал книги «Живая смерть» в Париже и Нью-Йорке в 1986 году и через два года «Шатуны». Второй роман был перепечатан в России в 1996 году. Он продолжал писать и публиковаться в России после 1991 года. Сборник его рассказов вышел и на английском: Mamleev I. The Sky Above Hell and Other Stories. New York: Taplinger, 1980.

[10] Дугин нашел чужой билет на улице и заменил в нем фотографию на свою.

[11] Письма от Удама.

[12] В 1987 году несколько сотен сторонников лидера «Памяти» Дмитрия Васильева (р. 1946) промаршировали у московского горсовета, требуя официального признания их «ассоциации». Их лидеры, как сразу же объявило советское новостное агентство ТАСС, «подменили истинный патриотизм шумным фанатизмом, истерией и суетливой подозрительностью». Репортаж ТАСС .“Известия” об организации “Память”., 2 июня 1987 года.

[13] «Яковлев обвиняет КГБ в возникновении фашистских групп» (Интервью с Александром Яковлевым) // Известия, 17 июня 1998 года, с. 5. Перевод на английский см. в: Current Digest of the Post-Soviet Press. Некоторые сведения, опубликованные в российской прессе и использованные в этой главе, тоже взяты из этого издания. Взгляды Яковлева были вполне адекватны ситуации, и его можно считать надежным источником, так как он был близким соратником Михаила Горбачева во время перестройки, одним из главных создателей которой он и являлся (он был избран в Политбюро в июне 1987 года). Однако будучи одним из принципиальных оппонентов «Памяти» и открытым борцом с русским «фашизмом», начиная по крайней мере с 1972 года, он не может считаться сторонним наблюдателем. В 1972 году Яковлев работал в отделе пропаганды ЦК КПСС и опубликовал статью об опасностях «национализма, великодержавного шовинизма и антисемитизма». Эту статью плохо приняли, и его отправили в почетную ссылку советским послом в Канаду (Предисловие редактора // Current Digest of the Post-Soviet Press, 22 июля 1998 года).

[14] Природа антисионизма «Памяти», часто рассматриваемого как прикрытие для антисемитизма, вызывает много вопросов. Политический антисионизм в СССР был вполне респектабельным явлением; антисемитизм считался менее респектабельным (и формально незаконным), хотя его часто испытывали на себе советские евреи. В 1990 году один из членов «Памяти» (Константин Смирнов-Осташвили) был приговорен московским судом к 2 годам колонии за возбуждение расовой ненависти, после чего антисионистская риторика Васильева слегка поугасла. Олег Кулиш сообщал вскоре после суда («Память» простила евреев // Коммерсант 23, 1991, с. 13), что в течение трехчасового выступления перед 1500 своих сторонников 1 июня 1991 года Васильев использовал слова «евреи» и «сионизм» только по одному разу. По поводу суда см.: Landmark anti-Semitism            Conviction // сообщение UPI из Москвы, 12 октября 1990 года. В беседе с израильским журналистом Васильев утверждал, что он выступает не против (израильского) сионизма Теодора Герцля, а против той его версии, которая «пытается подчинить себе весь мир», — «агрессивного» и скрытого сионизма последователей первых евреев-большевиков, таких как Троцкий, Свердлов, Каменев и Зиновьев. Антисемитизм, безусловно, присутствовал, особенно в ленинградском подразделении «Памяти», от которого Васильев публично дистанцировался (Ruby W. Of Russia, “Memory”, and the Jews (интервью с Васильевым)?// Jerusalem Post, 7 марта 1989 года).

[15] Заметное здесь смешение «советского» и «российского» указывает на самый корень проблемы: по словам Александра Ципко, политического советника Горбачева, «ко времени начала перестройки старая Россия уже умерла. У русских не было своей особой национальной идентичности, культуры или мировоззрения». В этом утверждении, бесспорно, есть преувеличения, но оно верно улавливает суть вопроса. Хотя антинационалистический интернационализм ранних большевиков все больше размывался в ходе советской истории (особенно при Сталине, который восстановил многие русские национальные символы, от Русской православной церкви до военной формы по царской модели), «быть русским» во многом было заменено на «быть советским». С разложением советской идеологии русские остались в некоторой неуверенности относительно своей национальной идентичности, равно как и относительно своего политического будущего. «Ни один из вожаков перестройки, — сожалел впоследствии Ципко, — не знал, как связать перестройку с российской национальной историей. (Tsipko A. Russia’s Difficult Path Toward Democracy: Moral and Ideological Preconditions for Overcoming the Legacies of the Communist System in Russia // International Review of Sociology. 1997. №7, р. 267–318).

[16] В 1980-х годах Проханов выступал в качестве одного из вождей «деревенской прозы», литературного движения, которое возникло в конце 1950-х как первое постсталинское выражение русского национализма и стало более радикальным в 1960-е. Позднее он стал призывать к модернизации русской национальной идеологии. См.: Brudny Y.M. Reinventing Russia: Russian Nationalism and the Soviet State, 1953–1991. Cambridge: Harvard UP, 1998, p. 17–19, 155–156.