Издательский дом "Новое литературное обозрение"

Рэй Ольденбург. Третье место

Ольденбург, Р. Третье место: кафе, кофейни, книжные магазины, бары, салоны красоты и другие места «тусовок» как фундамент сообщества / Рэй Ольденбург; пер. с англ. А. Широкановой. — М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 456 с.: ил. ISBN 978-5-4448-0201-4

Серия:: 
Studia urbanica

Аннотация

Книга Рэя Ольденбурга рассказывает о жизни и смерти общественных пространств в американских городах. «Третье место» (после дома — «номера первого» и работы — «номера второго») — это общественные места для неформальных встреч: кафе, библиотеки, магазины, аптеки и т.д., где люди в любое удобное для них время могут свободно и непринужденно общаться. Именно эти места отдыха, развлечений, обмена мнениями и пр. являются важнейшей частью повседневной жизни горожан, формируют городскую среду, и именно на них как на оплоте социальной жизни сосредоточено внимание автора. Книга Р. Ольденбурга подкупает не столько силой научной мысли, сколько живым умом и житейской мудростью. И главное ее достоинство — она заставляет задуматься над тем, что мы видим вокруг, и тем, что привыкли считать «нормальным». Вероятно, благодаря таким книгам можно изменить наши города к лучшему.   

Отрывок

Отдавая честь Лондону, Пауль Коэн-Портхайм[1]  сокрушался, что в этом городе отсутствуют такие же кафе, как в континентальной Европе. Кажется, писал он, что вы по определению «можете наслаждаться или кафе, или клубами, но обе эти институции не могут жить под одним небом». Как и многие до и после него, Коэн-Портхайм научился ценить различия между английским пабом и французским бистро. Он обнаружил, что пабы «приятны лишь на короткое время», тогда как континентальное кафе — это «место, в котором хочется задержаться». Йозеф Вехсберг, описавший типичные третьи места многих культур, был столь же сильно впечатлен уличными кафе французов. Заманчивость бистро для долгих визитов навеяла заголовок статьи, которую он когда-то написал: «Долгий приятный день уличного кафе». В описании французов, данном Санче де Грамоном, бистро определяется как естественная среда обитания множества восхитительных типов людей, и он тоже считает кафе «такого рода местом, в котором можно провести целый день».

Пара десятков километров, разделяющих французскую и английскую культуры, таким образом вводят в заблуждение относительно степени различий между ними, и, хотя и паб, и бистро являются третьими местами, они не похожи друг на друга. Вопрос не в том, какое из них лучше, а в том, каким образом каждое из них играет свою роль в жизни обычных людей в этих двух замечательных культурах.

Англичане отсчитывают появление пабов со времен постоялых дворов и таверн, основанных при римском и норманнском завоеваниях; предшественники французских бистро, или уличных кафе, появились около пяти сотен лет назад в виде первых в мире кофеен в Саудовской Аравии. Из Мекки их следы ведут в Константинополь и, наконец, в Вену, где кофейни были встречены с большим воодушевлением и доведены до элегантности, нигде в мире не превзойденной. Из Вены этот «приятный институт», как его называет Вехсберг, был экспортирован во Францию. Как только уличное кафе укоренилось в этом культурном центре западного мира, оно начало распространяться вовне, пока не стало оплотом неформальной публичной жизни во всех латинских и средиземноморских культурах. Оно оказалось необыкновенно легко приспосабливаемым к городской и сельской жизни, к Парижу и провинциям, к сельским и столичным регионам в соседних странах, для которых Франция была моделью для подражания.

«Лё бистро», как его обычно называют французы, располагает к более долгим визитам, чем паб, и это еще более доступное заведение. По сравнению с сотнями пабов в Лондоне, в Париже насчитываются тысячи уличных кафе: Гантер насчитал их в 1967 г. 13 997 штук. В середине 1930-х гг. Леберт Вейр сообщал о восьмиста тысячах кафе по всей Франции, что давало невероятную цифру — «одно кафе на примерно пятьдесят человек». Если эта оценка была верной, то французов обслуживало в десять раз больше кафе на душу населения, чем англичан — пабов и частных клубов вместе взятых. Имея три паба на квадратный километр, Англия вряд ли испытывает их недостаток, и намного большее количество бистро лишь предполагает, что они выполняют более широкие функции в обществе. В своей работе по социологии города француз Поль-Анри Шомбар де Лёв приписывал бистро большую важность, и не из-за обычного сентиментального аргумента, будто бы бистро — это «клуб» для бедных людей, «но потому что оно находит себе место в жизни жилых районов любого уровня и соприкасается со всеми их проблемами».

Любой намек на бистро как на «клуб для бедных» ошибочен. «Клуб бедняка» — общепринятый эвфемизм для обозначения третьих мест в некоторых культурах, но он неприменим к французам. «Лё бистро» — это демократичный и объединяющий институт, где рады всем и где нет отделений, по которым бы распределяли разные сорта людей, — как в пабах по другую сторону Ла-Манша. Верно, что у кафе — мужская традиция, но не до такой степени, чтобы вызвать ненависть между полами. Типичное бистро — это третье место, принадлежащее всем.

 

Материально-вещественное описание

Как можно предположить по их феноменальному количеству, уличные кафе — часто скромные в структурном плане помещения, и типичная версия кафе, расположенного по соседству, обслуживает потребности лишь небольшого числа живущих рядом семей. Гениальность этих мест проявляется в том, что при такой скромности структуры они так хорошо обслуживают. «Лё бистро» состоит из наружной зоны и одной или двух внутренних зон; самая важная среди них — терраса , т.е. стоящие на улице столики, cтулья и часть тротуара, на которой размещается эта мебель. Там, где тротуары вместительны, область террасы растягивается или сужается в соответствии с потребностями посетителей. В некоторых наиболее популярных курортных зонах столики террасы могут простираться почти на пятьдесят метров вширь от самого входа в кафе. Господство уличной зоны проявляется несколькими способами. Кафе, или бистро, часто называют террасой, и редко какое из них может преуспеть без организации мест для сидения на улице. Если посещать кафе часто, скоро можно заметить, что посетители неравномерно распределяются по территории заведения. Большинство предпочитают сидеть на улице, причем это предпочтение настолько сильно , что даже холод зимних дней не может изменить ситуацию. Прекрасно понимая, что вряд ли посетители перейдут по причине холода внутрь заведения, хозяева (патроны) выставляют у столиков на улице небольшие печки и жаровни или сооружают вокруг столиков стеклянные заграждения.

Непосредственно внутри строения находится комната с цинком, то есть барным прилавком и конторкой кассира (обычно это жена патрона), где выдается сдача и продаются сигареты, зажигалки, почтовые марки и лотерейные билеты. Столики внутри заведения больше, чем снаружи, а вдоль одной из стен могут располагаться кабинки. Те, кто играет в карты или шахматы, делают это здесь, и подальше от входа. За конторкой или прилавком можно обнаружить несколько ячеек, в которых сортируются письма и другие сообщения для посетителей, использующих бистро для ведения бизнеса и улаживания дел. Старинным телефоном могут пользоваться живущие рядом жители, у которых нет телефона, и часто собирается небольшая очередь из желающих позвонить. Может присутствовать и задняя комната, образованная идущими от боковых стен небольшими перегородками. По верху этих перегородок, обычно достаточно низких, чтобы увидеть стоящего внутри человека, идет миниатюрная и чисто декоративная медная ограда. Эта зона — для любовных пар, которые предпочитают сидеть отдельно от толпы. Расчет сделан верно: никто другой обычно не хочет сидеть в глубине помещения, лишенный дружеского общения и превосходного вида на соседскую жизнь, которые доступны снаружи. В моем любимом местечке, хотя все в нем расположено не по канону, лишь перила со стойками и ступенька отделяют любовников от остальной толпы. Они с тем же успехом могли бы быть скрыты глухой стеной, потому что никто не обращает никакого внимания на случайную пару или парочки, которые используют эту зону для интимных бесед и объятий. Французы демонстративны и привычны к открытому выражению любви. Как сообщает Фернандо Диас-Плаха, зрелище обвивающих друг друга любовников не привлекает ничьего внимания; однако «иностранцы, особенно испанцы или итальянцы, останавливаются и смотрят на них в изумлении, и эта реакция настолько необычна, что теперь уже французы останавливаются и смотрят на них».

Трудно было бы представить более узнаваемое третье место, чем французское бистро. У традиционных третьих мест есть физические черты, которые безошибочно указывают, что именно перед нами; иногда эти черты называют «сигнальными огнями». Так, в американском салуне есть раскачивающиеся в разные стороны двери и латунные плевательницы, в английском пабе — ручки пивных кранов и доски для игры в дартс и так далее. Оснащение, которое позволяет безошибочно распознать бистро, состоит из плетеных уличных стульев, маленьких столиков с мраморной поверхностью (около пятидесяти сантиметров в диаметре, с основанием по центру) и тентом сверху (он может быть свернут или раскрыт, в зависимости от угла и интенсивности падения солнечных лучей). Так как эти ключевые видимые элементы выставлены на улицу, они в равной степени служат приманкой для прохожих и провозглашают идентичность места. Большинство посетителей даже и не входят в само бистро. Занимая предпочитаемое сиденье на улице, посетитель остается в той же мере снаружи, что и внутри.

Как правило, у бистро нет внешних вывесок с указанием их названия, и по самой уважительной причине: у большинства из них нет названий. Назвать что-нибудь — сделать первый шаг к рекламе, а французы всегда были завидно подозрительны к рекламе и лишь в последние годы разрешили ее на телевидении. Однако основная причина отсутствия у бистро названия состоит всего-навсего в том, что соседскому кафе название и не нужно. Его патрон занял местную нишу и доволен маленьким, но надежным бизнесом. Он мало заинтересован в том, чтобы сделать свое кафе «портом захода» для аутсайдеров. Бистро принадлежит всем, кто живет в окрестностях или оказался рядом. Оно настолько же знакомо своим завсегдатаям, как какая-нибудь комната их квартиры; его безошибочно узнаваемый внешний вид, выставленный на улицу, делает всю необходимую рекламу, которая могла бы потребоваться другому заведению. Безымянное бистро также свидетельствует о сильной преданности его постоянных посетителей.

Французы не совершают турне по пабам или барам, как англичане или американцы. У француза есть «свое» место, и он практически полностью им ограничивается. «Свое» место он называет просто «лё бистро», и, когда он говорит жене, что идет в кафе, она точно знает, где его искать.

Йозеф Вехсберг делает точный вывод о структурной сущности бистро, когда замечает, что подобные места нельзя ни с чем спутать, что это в большей степени эмоциональное сооружение, чем физическое, и что они состоят на «две трети из атмосферы и на треть — из материи». И не имеет значения, что в типичном бистро уборная не отвечает высоким требованиям. Сколько американцев испытали шок, открыв дверь ватерклозета и обнаружив там две бетонные подставки для ног, всего на три-пять санти- метров возвышающихся над 10 квадратными метрами темных вод! Однако шок быстро проходит, а очарование уличного кафе остается неизменным.

Бистро сильно выигрывает от того, что оно не отделено от вида и жизни улицы, вдоль которой располагается. Эти заведения лишь отдаленно напоминают тускло освещенные убежища, куда сбегают от жизни люди в других странах. Открытость бистро создает легитимность, рожденную из доступности для всеобщего обозрения. Тогда как в другой стране граждане могут гадать, что за отвратительные дела творятся в недрах баров и гостиных, французское бистро ничего не скрывает. Что вы видите, то и происходит, и это приятно. Так же как японский сочинитель хайку замечает, что сжигаемые соседом листья для него означают осень, так и знакомое присутствие соседей, расположившихся на улице за столиками ближайшего бистро, олицетворяет для француза сообщество.

Те, кто пытался объяснить устойчивую привлекательность уличного кафе, убеждены, что его секрет лежит в уникальной смеси публичного и приватного, которая больше всего проявляется в зоне террасы. «Она сочетает нужную степень близких отношений и обезличенности», — пишет Санче де Грамон, отмечая, что в подобном окружении можно с удовольствием оставаться неопределенно долго. Личное пространство — признанное право посетителей бистро, и это право соблюдается в характерном поведении французов. Американский франкофил Флоренс Гиллиам писала: «Не знаю другого взгляда в мире — за исключением невидящего взгляда, с которым сидят, уставившись друг на друга, пассажиры метро, — который был бы настолько же безличным, как взгляд посетителя в кафе, не находящегося в непосредственном контакте с остальными сидящими за столиками». Оценка Вехсберга идентична: «Завсегдатаи уличных кафе могут сидеть чуть ли не на коленях друг у друга, но они никогда не подслушивают разговоры друг друга». Наблюдать за людьми (и слушать), что американцы часто находят забавным и поучительным (и в любом случае допустимым), здесь не принято. Если кто-то все же хочет вовлечь в разговор незнакомца в бистро, то он или она могут проявить инициативу, неуместную в другом месте на улице. Те, к кому обращаются, могут показать свою готовность поддержать длинную или короткую беседу. В бистро разговоры начинаются и заканчиваются так легко и часто, как только хочется. Посетитель может сесть за столик к друзьям, переходить от стола к столу или уединиться, чтобы написать письмо или почитать газету, если пожелает. Не обязательно вступать с другими в беседу. Таким образом, бистро предлагает отдельным посетителям и группам приватность или общение. Способность бистро разместить людей в соответствии с их меняющимся настроением и их количеством в значительной мере объясняет большую популярность этого института соседства.

 

Облагораживающая естественная среда

Из анализа самого бистро можно выудить лишь эти общие наблюдения. Окружающая обстановка и окрестности также имеют большое значение. Насколько можно судить по описанию террасы и ее популярности, посетители не очень хотят быть отрезанными от мира, расположенного непосредственно за границами кафе. Этот мир приятен, и окружение, в котором существует французское кафе, благотворно влияет на его здоровье; среда стимулирует жизнеспособность этого места.

Для разительного контраста достаточно взглянуть на Нью-Йорк. В середине 1950-х гг. в Нью-Йорке было всего одно уличное кафе на каждые три миллиона жителей; если сказать точнее — их всего было ровно три. К концу 1960-х гг., когда появление кафе специально поощрялось с целью сокращения масштабов уличных преступлений, их насчитывалось лишь сотня. Открывать уличное кафе в Большом Яблоке  — все равно что пересаживать пальмы в Питсбург. Иначе говоря, среда этому не способствует. В свою чудесную и богато иллюстрированную книгу, чтение которой должно стать обязательным для каждого американца, который живет в городе, Бернард Рудофски включил фотографию одного из этих «так называемых уличных кафе» на одной из нью-йоркских авеню. Оно ни в какое сравнение  е идет с местом, которое любят французы. Оно не открытое; это будка с окнами, которые позволяют видеть только часть улицы, находящуюся непосредственно перед ними. Его стены прячут от взора внешний пожарный выход (характерная черта американской архитектуры, как пишет Рудофски), пустой участок, занятый автомобилями, и другие уродливые элементы американского городского ландшафта. Как замечает Рудофски, эти прилагающиеся элементы не имеют ничего общего с уличным кафе, как и c навесами того типа, который «отцы» Нью Йорка чувствовали себя обязанными запретить столетия назад. Мало какие визуальные сравнения более впечатляюще раскрывают зависимость третьих мест от среды, как в случае убогой нью-йоркской имитации французского уличного кафе.

Недавно юная подруга нашей дочери провела лето во Франции. По возвращении она с трудом могла подыскать слова, чтобы рассказать о тех приятных и вдохновляющих видах, которые встречали ее и в небольших городках, и в сельской местности, и в больших городах. «Было ли ощущение, — подсказывали мы, — что почти везде можно достать мольберт и нарисовать прекрасную картину?» «Да, — сказала она, — точно». «Заметила ли ты, — продолжали мы, — что там нет зарослей бурьяна, свалок, связок кабеля над головой, нет мусора, кричащих билбордов?..» «Да, — ответила она, — все было красивым».

Франции посчастливилось иметь приятную и природно-гармоничную среду, и то, как ее жители до сих пор ей распоряжались, вызывает восхищение. Когда Вехсберг предполагает, что климат Флориды настолько же способствует развитию уличных кафе, насколько и климат южной Франции, это вызывает внутреннее несогласие. В сравнении с югом Франции влажность Флориды угнетает, и во Флориде местные жители ведут беспощадную войну с насекомыми. На юге Франции оконные рамы просто не нужны. Французский климат портит американцев, которые проводят во Франции какое-то время, потому что его отсутствие потом не компенсировать даже солнечной Калифорнией. Однако именно созданные человеком черты окружающей среды заслуживают больше всего комментариев. По разным причинам — иногда осознанным, иногда нет — французская культура сохранила созданную человеком среду, которая одновременно и эстетически приятна, и соразмерна человеку. На протяжении всей современной эпохи здесь доминировало желание сохранить жизнь улицы. Даже в Париже, где автомобиль представляет реальную и самую значительную угрозу, жизнь улицы и жизнь бистро продолжают существовать бок о бок.

Французы столкнулись с угрозой автомобиля, как только тот вошел в пользование, и стали отдавать предпочтение маленьким машинам. Женщина средних размеров буквально возвышается над французской версией машины-универсала. Теснота в машине не смущает французов, которые привыкают к ней с ранних лет жизни в жилых кварталах. Приезжающие американцы могут объяснять миниатюрность французских машин экономическими соображениями (предполагая, что если  бы французы могли себе это позволить, то все бы водили крупные модели, производимые в Детройте). Антрополог Эдвард Холл смотрит на этот вопрос несколько иначе. Холл подчеркивает, что французы осознают последствия размеров машин, которые они водят. «Если бы французы водили американские машины, — пишет он, — они были бы вынуждены отказаться от многих способов обращения с пространством, которые ими весьма любимы». Изменения в размере автомобилей, как они понимают, отразятся на всей культуре.

Поскольку французские машины невелики, вдоль Елисейских Полей могут сохраняться тротуары шириной в 60 метров. С большими американскими машинами эта благородная авеню стала бы местом массового самоубийства. Французы сполна вознаграждены за то, что должны втискиваться в небольшие автомобили. Как следствие, жизнь улицы сохраняется — для пешехода, для бистро, для глаз и ушей. Когда автомобили «знают свое место», улица остается привлекательной для тех, кто делает покупки пешком, для кого ежедневная прогулка является заветной формой расслабления и чья социальная жизнь в значительной степени зависит от нейтральной территории уличного кафе. А когда эти чудесные блага доступны без необходимости ехать куда-то на машине, то автомобиль остается маленьким не только по размеру, но и по значимости.

На стене в моем офисе я держу фотографию маленького бистро, расположенного в одном из южных департаментов Франции. За одним из двух столиков на улице дремлет завсегдатай в ожидании товарищей. Противореча обычной безымянности этих удаленных от дорог мест, у заведения ярко раскрашен передний краешек тента, на котором большими жирными буквами выведено: «БАР ХХ ВЕКА». Да уж скорее XVII века! Постройке уже несколько сотен лет, и все в ней, кроме заявления на тенте, указывает на ее возраст. Подозреваю, старый патрон надеялся, что подобная реклама по- может привлечь заплутавших американских военнослужащих. Его заведение, как и все здания вокруг, были древними (дом Кальвина нетронутый, стоял неподалеку), да и во всем квартале не было заметно каких-либо омолаживающих «подтяжек». Если для Франции типичны маленькие машины, то старые здания — в еще большей степени, и хотя их возраст и архитектура могут не нравиться любителям прогресса, именно эти постройки сохранили французскую деревню и большинство кварталов французских городов соразмерными человеку.

 

[1] Пауль Коэн-Портхайм (1880—1932) — австрийский писатель, автор популярных книг о довоенной Великобритании, Франции и других странах.