«Шамиль вел две войны: с Россией и местной аристократией» (интервью, «Обзор»)

Согласитесь, самую длинную в истории нашей страны войну – Кавказскую – нечасто обсуждают в публичном пространстве. Кто-то боится напрашивающихся современных параллелей, другие не хотят будоражить боль одной стороны и героизировать победу другой, третьи просто не понимают, как в связи с сегодняшними вызовами интерпретировать драматичную страницу прошлого. Но утверждать, что память этой войны притупилась, неверно. Каждый год и черкесы, и казаки проводят траурные мероприятия, вспоминая участников сражений 150-летней давности.

Тем актуальнее недавно вышедшая в серии «Что такое Россия» издательства «Новое литературное обозрение» книга ростовского историка Амирана Урушадзе «Кавказская война. Семь историй». В ней автор рассказывает не о походах, покорении или сопротивлении, а многоликой истории человека среди крови, героизма и грязи войны.

Амиран  Тариелович — доцент кафедры Отечественной истории Южного федерального университета, член Вольного исторического общества, специалист по истории вхождения Кавказа в состав Российской империи – рассказал о новой книге, прошлом и настоящем Кавказа в интервью порталу «Обзор»:

— «Кавказская война. Семь историй» — повествование о семи героях, у каждого из которых своя правда об одной из самых драматичных и неоднозначных страниц российского прошлого. Кто из этих героев – «немирный горец», казак, перешедший на службу русским горец, ветеран-«кавказец», наместник Воронцов, Шамиль или Николай I вам, как человек, симпатичнее?

— Мне почти одинаково симпатичны все герои книги. У каждого из них свой голос, своя история. Николаю I Кавказская война досталась по наследству, на ее фоне прошло все его царствование. Император отчаянно стремился закончить войну: лично разрабатывал планы военных операций, перебирал ответственных администраторов, ездил в 1837 году на Кавказ. Но ничего не помогло, Николай Павлович не увидел завершения войны на южной окраине.

Горец сражался за свободу, которой угрожала военно-бюрократическая машина Российской империи, лишившая его имущества, семьи, заставившая покинуть родной дом. Выдающимся предводителем непокорных горцев был имам Шамиль, который не только воевал с царскими генералами, но и пытался устроить жизнь горцев на основе шариата. Шамиль вел две войны: одну с Россией, а другую — со старой северокавказской аристократией, часть которой активно поддерживала империю. Многие представители этой элиты сделали блестящую карьеру в российской армии и администрации, стали горцами на русской службе. Они оказались людьми с расколотой идентичностью, балансирующими между долгом «белому царю» и этнической солидарностью. Зачастую это оборачивалось крутыми поворотами в их судьбе. Самый яркий пример — осетин Муса Кундухов, который дослужился в российской армии до генерала, но полностью разочаровался в имперских порядках и уехавший в Турцию. В Русско-турецкую войну Кундухов воевал против бывших сослуживцев, хотя и без большого успеха.

Кавказская война сформировала особенную корпорацию – «настоящих кавказцев». За этим определением Лермонтова стоит фигура солдата и/или офицера Отдельного Кавказского корпуса, для которых война с горцами превратилась в образ жизни. «Настоящие кавказцы» научились выживать в тяжелых условиях горной войны, узнали обычаи и язык своего врага, который стал для них менее опасен и непредсказуем, чем офицеры-гастролеры, прибывшие на Кавказ за заветными крестами и гробившие подчиненных в бездумных атаках.

Терского и черноморского казака с горцем поначалу связывали относительно мирные взаимовыгодные отношения, но интересы империи навязывали логику противостояния, вражды.

— Вы не представили еще первого кавказского наместника Михаила Воронцова.

— Должен признаться: именно Воронцов вызывает у меня наибольший интерес. Для наместника Кавказская война была не только противостоянием с горцами, но и столкновением с петербургской бюрократией, пытавшейся ограничить беспрецедентную власть Воронцова, которую сравнивали со всевластием екатерининского фаворита князя Григория Потемкина.

— О Кавказской войне, растянувшейся как минимум почти на весь XIX век, сегодня почти не говорят. Есть майский День памяти и скорби черкесов, темой занимается научное сообщество, но в широком публичном пространстве она почти не присутствует. Почему?

— Да, на государственном уровне о Кавказской войне почти не говорят, оценок избегают. Кажется, только Борис Ельцин в далеком 1994 году вспомнил о ней в своем обращении, приуроченном к 130-летию окончания Кавказской войны. Но в этом нет ничего удивительного, ведь таким же молчанием власть обходит и другие крупные исторические события. Даже вековой юбилей революции не получил каких-либо комментариев и прошел почти незамеченным. Государство озабочено только памятью о Великой Отечественной войне, которая предлагается в качестве осевой идеи национального единства.

— И в продолжение вопроса. С начала 2000-х в Краснодарском крае открыли ряд памятников участникам Кавказской войны – генералу Зассу в Армавире, адмиралу Лазареву на одноименной станции в Сочи, командиру отдельного Кавказского корпуса Ермолову в Пятигорске. Их открытие вызвало неоднозначную реакцию у местной общественности. Такие монументы нужны или же они больше выступают в роли раздражителей?

— Генерал Григорий Засс — одиозная фигура Кавказской войны. Даже современники из числа русских офицеров чурались его методов «умиротворения», которые заключались в жестоких набегах, тотальном разорении черкесских селений, истреблении населения. Горцев он считал «полудикими варварами», которые признают только силу и покоряются лишь страху. В этом он преуспел, его действительно боялись. Засс не та личность, которой следует устанавливать памятники на Северном Кавказе. Памятник – это ведь не просто дань истории. Он всегда устремлен в будущее, задает определенные ценностные ориентиры обществу. В чем ценность образа генерала Засса и его деятельности для будущего? То же самое и с памятниками генералу Алексею Ермолову, которые недавно установили в Минеральных Водах и Пятигорске. Они справедливо воспринимаются частью местного населения как знак покорения, подчинения и вызывают раздражение, которое выплескивается, в том числе, и на сами монументы. Например, минераловодского Ермолова в 2011 году облили краской.

— На ваш взгляд, кто – Воронцов, Ермолов или Паскевич – оказался эффективнее и мудрее в своей попытке интеграции Кавказа в Россию?

— Для меня, безусловно, Воронцов. Он первым из российских начальников на Кавказе предложил коренному населению альтернативу войне. Именно он познакомил население края с другой Российской империей – не левиафаном, разрушающим аулы, а государством, организующим учебные заведения и научные общества, открывающим театры и библиотеки. Конечно, нельзя преувеличивать масштабы воронцовских культурно-просветительских преобразований, они затронули небольшую часть местного населения. Однако по сравнению с предшествующим временем это был гигантский шаг вперед.

Первый кавказский наместник создал целую сеть учебных заведений для мусульман. Сначала в Тифлисе, а затем и в других городах наместничества открылись отдельные мусульманские училища для суннитов и шиитов. Их выпускники отправлялись служить на более выгодных условиях, чем окончившие учебный курс в других учреждениях. При Воронцове регулярной стала практика обучения «кавказских» выпускников в столичных университетах и институтах. Ежегодно несколько десятков молодых людей с южной окраины становились студентами Санкт-Петербургского университета, Московского университета, Императорской академии художеств, Лазаревского института восточных языков. Воронцов определил эффективную программу вхождения Кавказа в пространство империи Романовых, которой придерживались и его наиболее талантливые сменщики на посту кавказского наместника: Александр Барятинский и великий князь Михаил Николаевич.

Добавлю, что Воронцов — один из немногих российских администраторов, которые оставили по себе добрую память. В Грузии он — самый любимый русский, а в разговорах грузинских интеллектуалов иногда даже обсуждается идея восстановить памятник царскому наместнику: в 1922 году его, советизируя страну, снесли большевики.

— В советской историографии имам Шамиль объявлялся агентом зарубежных разведок. Сегодня также популярно говорить о попытках «наших западных партнеров» влиять на внутреннюю политику и в России, и на постсоветском пространстве. Насколько существенным, по вашей оценке, было влияние Британской империи и Франции на Северо-кавказский имамат Шамиля?

— В советской исторической науке все было не так просто. В 1920 – 1930-е годы преобладали комплиментарные оценки Шамиля. Его называли «дальновидным вождем», «талантливым руководителем». Положительно оценивалось и движение горцев, которое называли то «антифеодальным», то «антиколониальным». Эта система оценок выстраивалась вокруг публицистических произведений Маркса и Энгельса, написавших немало газетных статей и заметок о войне на Кавказе и сочувственно относившихся к борьбе горцев с «отсталой» и «реакционной», по их мнению, Российской империей.

— Но затем господствующая оценка кардинально изменилась.

Культ Шамиля начал тускнеть только во второй половине 1940-х годов. Решающим обстоятельством была идейная атмосфера послевоенного советского общества. Советский народ сплотился в борьбе с фашизмом и победил его страшным напряжением всех сил. Людей вдохновляли образы известных исторических героев, которые противостояли внешней угрозе — Александр Невский, Суворов, Кутузов. Шамиль никак не вписывался в этот ряд: горцы под его руководством сражались против российской армии. Поэтому сначала имама перевели в разряд героев второстепенных. А с 1947 года культ Шамиля, сложившийся до того в советской исторической литературе, подвергся решительному развенчанию. Шамиля объявили организатором изуверского религиозного движения, которое встало поперек «прогрессивного» вхождения народов Северного Кавказа в состав Российского государства. Особенно усердствовал первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана Багиров, который опубликовал несколько громких обличительных статей. Именно тогда Шамиля объявили послушным орудием «английских колонизаторов». Такой подход оказался особенно актуален в условиях начавшейся «холодной войны». После смерти Сталина наметился осторожный отход от багировских установок, хотя они по инерции оставались сильны еще долгое время.

Думаю, нет оснований говорить о каком-то значительном английском или французском влиянии на сопротивление горцев под руководством Шамиля. Англичане действительно пытались оттянуть установление российской гегемонии на Кавказе, но их влияние ограничивалось Северо-Западным Кавказом, вернее черноморским побережьем. Шамиль же рассчитывал на помощь турецкого султана, особенно в годы Крымской войны. Однако после сокрушительных поражений турок при Ахалцихе и Башкадыкларе в 1853 году стало ясно, что эти надежды обречены.

— Ключевая ошибка царской России в ходе Кавказской войны.

— Она была совершена осенью 1860 года. Тогда приняли решение о выдавливании адыгов Северо-Западного Кавказа из мест традиционного проживания. Как минимум полмиллиона черкесов покинули родные места и отправились в Турцию. Многие погибли в пути или в ожидании турецких транспортных кораблей. Очень скоро стало ясно, что новые колонисты – казаки и крестьяне – не могут вести на новом месте правильное хозяйство. Когда-то цветущий край превратился в заброшенный угол. Исправлять ситуацию российской администрации пришлось долго и дорого. Сегодня трагедия мухаджирства остается неизжитой травмой исторического сознания адыгов.

— В Кавказской войне поставлена точка парадом на Красной Поляне в 1864 году?

— Кавказская война не имеет четких хронологических рамок, в ее истории нет дат официального объявления войны и заключения мира. Поэтому привычная датировка 1817–1864 годами является условной. После 1864 года на Кавказе продолжались волнения, которые имперская администрация быстро подавляла.

Приведу несколько примеров. В 1865 году восстало население Кайтаго-Табасаранского округа, в 1871 году бунтовал Западный Дагестан, в 1877 году заполыхали и Дагестан, и Чечня. Начало XX века на Кавказе было еще более беспокойным. События, вызванные революцией 1905 –1907 годов, здесь получили большой размах. Предпоследний кавказский наместник Илларион Воронцов-Дашков с большим трудом контролировал ситуацию. Кавказские абреки стали большой проблемой для коронной администрации. Особенно удачлив и популярен в народе был легендарный Зелимхан Харачоевский.

Поэтому, при желании, можно выстроить концепцию «долгой» Кавказской войны: с Персидского похода Петра Великого до абрека Зелимхана. Однако, думаю, это напрасный труд. Многочисленные конфликты на Кавказе имели различную природу. Петр Великий не стремился инкорпорировать Кавказ в состав России, ему было важно установить контроль над Прикаспийскими территориями. Задача «умиротворения» Северного Кавказа стала для Российской империи актуальной только после присоединения Восточной Грузии в 1801 году: ведь нужно было контролировать коммуникации с новой провинцией. Восстания рубежа XIX–XX веков были вызваны, в основном, не стремлением поколебать российский суверенитет, а произволом и несправедливостью местных властей.