Способность общества развиваться и усваивать новое зависит не только от форм власти или открытости границ, но главным образом от структурной организации и внутренней дифференцированности самого общества. Аморфные общественные образования не обладают восприимчивостью к новой информации и гасят в себе любой инновационный импульс. В докладе рассматриваются две основные структурные модели общества – «ризомная» и «стволовая» - и связанные с ними возможности усвоения нового и эволюционирования.

В докладе речь пойдет о риторических особенностях идеологического дискурса, способствующего созданию и поддержанию  так называемых «закрытых риторических сообществ». В центре внимания – обстоятельства,  предопределившие в истории русской культуры востребованность политической риторики, выражающей себя в терминах «сильных эмоций», торжественного красноречия, коммуникативного согласия, а также в инерции вневербальных стереотипов социальной коммуникации.

В своем докладе я попытаюсь показать, что дипломатия – это форма коммуникации между предствителями двух различных стран, которая состоит из трех знаковых систем: языка одной стороны, языка другой и взаимопонятного языка протокола. Мой тезис состоит в том, что коммуникация между Советским Союзом и Западом не могла быть успешной из-за отсутствия такой взаимопонятной системы знаков. Такая система не сформировалась отчасти потому, что советская сторона намеренно отказывалась от дипломатического стиля поведения как «буржуазного» или «капиталистического», а отчасти - потому, что каждая из сторон не принимала в расчет характерную для контрагента и сильно отличавшуюся от ее собственной особую систему референций. Это, в свою очередь, приводило к постоянному культурному непониманию.

Я собираюсь проиллюстрировать эти коммуникативные проблемы, рассмотрев историю визита Аденауэра в Москву в сентябре 1955 года. У обеих сторон было совершенно различное представление о том, а) кто является лидером на переговорах, б) как функционирует дипломатия, в) какое назначение имеют пленарные заседания и г) какое – неофициальные встречи. Это был настоящий «разговор глухонемых», как Хрущев охарактеризовал культурный диалог на встрече с Эйзенхауэром в 1959-м. В конце концов Хрущев согласился освободить десять тысяч германских военнопленных; произошло это благодаря интуитивной тактике Аденауэра, который, в глазах Хрущева, стал достойным оппонентом, когда в конце концов приcпособился к хрущевским правилам игры и включился в его перформанс, состоявший из криков и угроз.

В докладе, основанном на моем нынешнем исследовательском проекте «Истина вымысла», я бы хотел обсудить вопрос о том, действительно ли роль литературы в процессе «перехода» является скорее «реактивной», чем «проактивной», упреждающей. Примеры из литературы ЮАР после отмены апартеида и из литературы Аргентины периода, последовавшего за недавней военной диктатурой, послужат мне отправной точкой для более общего разговора о коллективном воображаемом и публичной сфере в процессе социальной трансформации. Моя предварительная гипотеза заключается в том, что художественная литература может играть маргинальную, но тем не менее важную роль в процессе «перехода» и что главный трансформационный потенциал литературы – в противоположность другим формам художественного вымысла – заключается скорее в деконструкции господствующих мифов, нежели в производстве новых идентичностей.

Советский лагерный мир изначально рассматривался в пределах письменной культуры как анклав. Для описывавших его он был «страной», «архипелагом», неким – пусть и дискретным – пространственным, временным или цивилизационным единством, отделенным от обычной советской жизни физическим и информационным барьером. Открытие этого мира совпало с частичным раскрытием общества и породило уже на уровне текста еще один анклав – лагерную литературу, задачей которой как внутри советской, так и внутри неофициальной традиции было описание, осмысление и оформление этого явления. В своем докладе я хотела бы рассмотреть лагерную прозу Е. Гинзбург, А. Солженицына, В. Шаламова, А. Жигулина как различные трансляционные модели для перевода лагерного опыта на язык внешнего мира (последний случай интересен тем, что, собственно, с точки зрения автора, в переводе нуждается очень немногое - для Жигулина лагерь отделен от «большой земли» лишь ситуационно; в пояснениях нуждаются разве что частноисторические события и некоторые этнографические детали). Я попытаюсь описать производимую авторами реконструкцию лагеря – и, соответственно, внешнего мира - и особенности прочтения этих текстов по мере раскрытия общества.

На материале литературного творчества Юкио Мисимы (1925-1970) в докладе будут проанализированы важнейшие тенденции в общественной жизни довоенной Японии (социальная эйфория, культ императора) и эволюция настроений во время Второй мировой войны: вначале – нарастание ксенофобии, общественная консолидация, культ армии, затем – распространение массовых эскапизма, страха и подавленности. Для послевоенного японского общества, насильственно «открытого» в ходе оккупации войсками США, наиболее характерными становятся чувства потерянности, апатии, агрессивности, в том числе – аутоагрессии; для культуры первых послевоенных лет была свойственна идейная дезориентация. Значимость этих идеологических и психологических доминант, как и ощущение необходимости новой «национальной идеи», весьма напоминает ситуацию в нашей стране после распада Советского Союза. Однако выход, найденный японцами из этой ситуации, сочетал в себе лучшие черты западного либерализма и традиционного японского менталитета, и потому выгодно отличается от российской ситуации конца 1990-х – начала 2000-х.

Со времен атаки на НЭП частная жизнь была под подозрением, ее постоянно пытались контролировать. Контроль не удавался, и это делало частную жизнь катакомбой, убежищем для личных отношений. Личные отношения в силу этого могли приобретать статус «второй жизни», которая по сравнению с «первой» демонстрировала явно большее богатство смыслов, бóльшие сложность нормативного строя и надежность. Надежность отношений, сформировавшихся во «второй жизни», давала возможность использовать их в ситуации бедствия.

Таким бедствием стал распад государственной оболочки общества на рубеже 1980—1990-х годов, который сделал институты власти ничтожными. Общество начало искать собственные, автономные пути «спасения» - тогда-то и выяснилось, что программы и структуры спасения хранились в кодах частной жизни. Частная жизнь выступила «рамкой», из которой стали произрастать и развиваться бизнес и криминал как социальные институты. Таким образом, институты, выросшие из практик частной жизни, начали кормить общество (в прямом, экономическом смысле), и приватное стало полезным.

Понятие изоляционистского общества кажется удачной рамкой для обозначения и описания опыта позднего социализма (условно говоря, периода от «оттепели» до «гласности») – опыта уже не вполне тоталитарного, однако все еще «советского». В докладе тема жестких политических, идеологических, социальных и других границ будет рассмотрена в связи с образом или, точнее, образами «частной жизни» – исходя из необходимости определить, как, кем и какими средствами эти образы конструируются и транслируются в культуре, кто приобретает полномочия свидетельствовать о приватном и какой статус присваивается такому свидетельству. При этом предполагается избежать схематичных противопоставлений официального / приватного, коллективного / индивидуального, изолированности общественной / изолированности частной, – речь пойдет о зоне повседневности, в которой эти полярные значения сложным образом переплетены. Сатирический журнал «Крокодил» (создававший со времен своего основания в период НЭПа определенного рода канон сниженного изображения обыденной жизни), с одной стороны, находился на позиции транслятора социальных норм, своевременно фиксируя отступления от них и задавая границы «правильной» повседневности, с другой – сам являлся частью повседневной жизни, потешая и развлекая своих читателей.

В докладе будет рассмотрен тезис Леонида Ионина (1977) об отделении понятия свободы от жесткой привязки к политической сфере. В повседневной жизни дан определенный набор значимых областей действительности, и при смене одной такой области на другую свобода может заключаться в чувстве переориентации на реальность иного типа. Из этого вытекает, что в Советском Союзе с его разнообразными барьерами и запретами могло создаваться даже больше возможностей для опыта свободы, чем в обществах более либерального типа. В докладе будут подробно рассмотрены такой подход и метаморфозы понятия свободы в условиях «открытого общества». С точки зрения этнографии этот подход предполагает и перемены в социальном понимании символического и буквального движения (путешествия, командировки, отдыха по путевке и так далее).

Российская имперская риторика соединила в себе традиционное для православия почитание царя как «иконы» или «образа Божия» с подновленной языческой традицией, для которой правитель был заместителем или аналогом небесного божества, оплодотворявшего землю. Эта древнейшая мифологема брачного союза между государем и страной окрашивалась, в свою очередь, новозаветными ассоциациями. Если, согласно ап. Павлу, «невестой Христовой» являлась Церковь, или же вселенское содружество христиан, то в России роль коллективной супруги императора явственно переносилась на саму страну или же на совокупность ее подданных. В николаевский период подобные коннотации, поддержанные оживившимся православным изоляционизмом, формировали представление об отечестве как о сакральном интимно-эротическом сообществе, ограждающем себя от духовного разврата, грозящего ей с Запада. Большевизм, унаследовав эту христианско-языческую модель, приспособил ее к своим культовым потребностям. Со временем, на стадии одряхления советского режима, эротическая составная претерпела стагнацию, однако в сегодняшней посткоммунистической России намечается ее ревитализация.

Доклад основан на критическом прочтении трех программных речей Салазара: «Административная диктатура и политическая революция», «Основные принципы политической революции» и «Похвала военным доблестям», которые были написаны и опубликованы в 1930 году. Главной темой исследования станет анализ изящного и успешного риторического оправдания португальским диктатором достоинств однопартийного закрытого общества по сравнению с либеральной многопартийной системой.

После крушения едва ли не каждого очередного закрытого общества историкам литературы, искусства или общественной мысли, пытающимся разобраться в его развалинах, приходится задаваться вопросом, почему столь многие выдающиеся мыслители, писатели или художники были готовы с теми или иными оговорками поддерживать и украшать стены клетки, в которой они находились. Разумеется, единого ответа на этот вопрос быть не может, и историческая констелляция факторов, заставляющих людей, наделенных даром мысли, исторической интуицией и талантом, поддерживать тиранию, всегда уникальна, но привычность самого феномена побуждает рассматривать его вне набивших оскомину дихотомий искренности и лицемерия, интеллектуальной честности и самообмана и т.п.

В докладе речь пойдет только о двух из десятков возможных объяснений: о потребности интеллектуала или художника найти формы выражения для разговора о  времени, выглядящем непостижимым для внешнего наблюдателя и открытом только для того, кто может его интериоризировать, и о генетической связи, существующей между деспотической властью и образованным сословием, по крайней мере в русской истории последних трехсот лет.

Одна из самых сильных интерпретаций этой проблемы была предложена Л.Я. Гинзбург в ее эссе «Заодно с правопорядком». В нем она, однако, почти не пишет о собственном опыте «примирения с действительностью» в 1942-1943 годах, который был у нее значительно короче, чем у многих ее прославленных современников, но оттого выглядит особенно интересным.

Никто не станет отрицать того, что монархическая по духу, милитаристская и полуфашистская диктатура генералиссимуса Франсиско Франко, длившаяся с конца испанской Гражданской войны (1939) и до его смерти (1975), проложила дорогу не только к трансформации Испании в «парламентскую демократию», но и к весьма обнадеживающей (по крайней мере, до самого недавнего времени) экономической ситуации для нации, которая с XVII века непрерывно страдала от финансовой депрессии. Еще более удивительным, наверное, покажется и другое следствие правления Франко: крайнее социальное напряжение между «двумя Испаниями», которое, несомненно, было причиной чрезвычайно жестокой Гражданской войны, ко времени окончания диктатуры исчезло. В чем состоял секрет этой странной и, повторю, едва ли приятной истории успеха, которого никто не осмеливался к концу жизни Франко предсказать? Не стоит ли предположить, что ни религия, ни фашизм никогда не являлись по-настоящему прочной идеологией в испанском контексте - где даже милитаризм не поддерживался сознательно и с должным воодушевлением? И каковы были тогда ведущие факторы этой уникальной «истории успеха»? Вопрос, который я собираюсь рассмотреть, очевидно, можно сформулировать так: можно и нужно ли «извлечь урок» из этого странного случая?  Тем самым мы возвращаемся к самому началу - тому философскому вопросу, о котором я уже говорил во время предыдущих Банных чтений.

Столкнувшись в середине XIX века с западной экспансией и оказавшись не в силах противостоять ей, японцы испытывали сильнейший комплекс неполноценности. Он затронул все стороны государственной и культурной жизни. Решительные меры, предпринятые для преодоления этого комплекса, привели к значительным достижениям. Однако комплекс телесной неполноценности преодолен так и не был. В докладе рассматривается роль цвета кожи в идеологически-культурном дискурсе второй половины XIX - начале XX века.

Речь идет о парадоксе общественного развития в постъюгославском субрегионе Европы. Общество в Социалистической федеративной республике Югославии (СФРЮ) было самым открытым по сравнению с обществом в других социалистических государствах в 1950 – первой половине 1980-х годов. После короткого периода новой открытости во второй половине 1980-х гг. и распада Югославии, в 1990-е годы в большинстве независимых национальных государств воцарилась новая закрытость, которая в различной степени (за исключением Словении) не преодолена до сих пор. Причинами этого явления были слабость реформистских сил (как либерального, так и демократического направления), сложившиеся с начала ХХ в. докоммунистическая и коммунистическая политическая культура, а также межэтнические противоречия, в 1991—1995 годы, а также в 1998-1999 годах принявшие характер открытых вооруженных конфликтов (в Хорватии, в Боснии и Герцеговине, в Косово и Македонии).

Применительно к Франции последних двух веков проблематика закрытости / открытости легче всего прослеживается в контексте проблемы «французского административного стиля» или «французской бюрократической модели»; проблема эта была остро поставлена в работах Мишеля Крозье. Если говорить об институциональных инновациях в сфере науки, то они в условиях «французской модели управления» регулярно оказываются основаны не на горизонтальном взаимодействии людей, сообществ и институтов, а на вертикальном сочетании усилий отдельных администраторов – сверху, и небольших реформаторских лобби – снизу. В этой ситуации (как в ситуации любой «революции сверху», независимо от ее масштабов) производство открытости и производство закрытости оказываются парадоксально связаны между собой: создание более открытых и мобильных научных институтов осуществляется путем волюнтаристских, «келейно» выношенных инициатив центральной власти, закрытой от контроля традиционных научных и образовательных корпораций, ревниво охраняющих сложившийся порядок вещей. Ярким примером вышеописанной ситуации может служить создание в 1868 году Практической школы высших исследований, учрежденной Наполеоном III по инициативе министра образования Виктора Дюрюи. В докладе на основе архивных материалов рассматриваются индивидуально-психологические предпосылки формирования той констелляции личностей, которая сделала возможным проведение данной реформы.

Феномен корпоративности в советском обществе анализировался исключительно слабо. Меж тем оно было поделено на специфические социальные группы по профессиональному признаку: шахтеры и железнодорожники, металлурги и энергетики, Министерство среднего машиностроения и МИД, военные и чекисты имели свои жилые кварталы в городах или даже целые города, населенные только сотрудниками корпорации. У них были свои системы обеспечения продовольствием, ведомственные поликлиники, периодические издания и самостоятельные учреждения образования. Внутри этих корпораций вырабатывались и собственная корпоративная мораль, правила поведения, символы успеха, культурные приоритеты и профессиональный язык, назначались собственные «герои» и «антигерои». Все это крайне редко становилось достоянием людей, не занятых в данной сфере.

Попасть во многие из этих профессиональных групп, особенно в те, которые позволяли занять престижные с точки зрения доходов и социального статуса позиции, было очень непросто. Помимо необходимости получения базового образования, в значительной части профессиональных корпораций отсутствовал «открытый конкурс» на место или что-либо на него похожее. Зато факт рождения в подобной среде, несомненно, способствовал дальнейшей в ней карьере.

Очевидная аналогия со средневековыми цехами или дореволюционными сословиями (например, купеческим или священническим) в эпоху социального модерна и провозглашенного равенства возможностей подводит нас к разговору о закрытом обществе, точнее, о существовавших в СССР закрытых обществах.

Так, например, в результате очень сложной системы сочетания неписанных
правил этикета с распределением материальных ресурсов, - системы, сложившейся отчасти в сталинскую эпоху и сохранявшейся позднее, благодаря существованию ряда долгожителей - устроителей аппаратной жизни (например, Михаила Суслова), можно говорить о появлении «корпоративного общества» (аппарата ЦК КПСС), старательно обособленного от остальных граждан страны и других корпораций.