Hans Ulrich Gumbrecht
What is Contemporary Today?

So it turns out that the “end of the Cold War” was not really the “end of history.” This does not mean, however, that “nothing has changed” about History. What has not changed is that, in each present, we are confronted with the leftovers from the past -- both intellectual and material. What has changed dramatically are the modalities under which this confrontation takes place. Independently of political events, the “Historicist paradigm” imploded during the decades of the 1970s and 1980s, transforming the “imperceptibly short presents” to which we had become accustomed, into an “ever-broadening present of simultaneities.” Is the impression true that, in this ever-broadening present, everything becomes contemporary? And what would the modalities be with which we could deal with the broadly remaining past in the widening present? Three concepts and topologies to be tested in this context will be “Catharsis,” “Epiphany,” and (above all) “redemption.”

 

По-видимому, существуют два критерия, позволяющие отделить «ближайшую историю», с одной стороны, от истории отдаленной, или истории в традиционном смысле слова, и, с другой, от непосредственно переживаемой современности. Это, во-первых, ощущение завершенности или, соответственно, незавершенности исторического цикла, о котором идет речь, и, во-вторых, во многом определяемые этим ощущением структуры личной памяти и личного опыта историка. Текст можно определить как говорящий о событиях «ближайшей истории», если он конструирует эти события как относящиеся к историческому циклу, изоморофному времени собственного создания, но в котором условный автор уже расподоблен автору биографическому, как бы «оттеснен в прошлое». Само собой разумеется, и то и другое зависит не от объективной хронологической удаленности описываемых событий, но от дискурсивной стратегии. Ср. апокрифическое высказывание Чжоу-Энь-Лая об историческом значении Великой французской революции и в то же время предложенную Дж. Х. Мидом трактовку превращения I в Me, которую можно проиллюстрировать, скажем, дневниковыми техниками самоотчуждения. Образец подобной стратегии, в значительной мере предсказавшей многие историографические практики конца XX века, представляет собой незаконченный роман Толстого «Декабристы», как известно, ставший прообразом «Войны и мира» и представляющий собой один из первых, по крайней мере в русском историческом сознании образцов рефлективного опыта обращения к «ближайшей истории».

С этой точки зрения можно попытаться проанализировать новаторские приемы рефлексии об историческом и личном опыте, которые отразились в двух книгах Х.У. Гумбрехта, вышедших в «НЛО».

«1926» предлагает техники оттеснения любого исторического времени за пределы продолжающегося цикла. (mutatis mutandis, гераклитовский тезис автора о невозможности вновь пережить 1926 год неоспорим и по отношению к любому прошлому году, дню или часу).  В то же время «Производство присутствия» ориентировано на устранение самообъективации, на фиксацию в дискурсе опыта непрерывного переживания длящегося мгновения. Прошлое предстает здесь как, с одной стороны, отдаленное, «музейное», а с другой, подлежащее непосредственному восприятию. Как кажется, исключительно яркое соседство этих книг свидетельствует о вполне утопическом характере воплощенного в них идеала ненарративной истории. 

 

Проблема недавнего прошлого рассматривается в докладе в категориальных параметрах философии времени Ф. Шлегеля. Центральной идеей Шлегеля является взаимозависимость прошедшего и будущего. Сознание субъекта представляет собой текучий континуум актов «припоминания» фрагментов прошедшего и «проектирования» эскизов будущего. Настоящее в этом потоке неуловимо — это не состояние, а момент движения. В тот момент, когда в настоящем для нас высвечиваются черты, релевантные для его ожидаемого превращения в будущее, оно становится «фрагментом» и в этом качестве уже отходит в прошлое. Очертания фрагментов прошедшего все время изменяются вместе с ожиданиями будущего, которое эти фрагменты актуализирует в памяти. В этом смысле фрагмент оказывается эскизом прошедшего, а эскиз или проект — фрагментом будущего. Историк, по Шлегелю, — это пророк, предсказания которого обращены вспять во времени.

В докладе обращается внимание на то особое положение, которое в этой системе координат занимает «недавнее прошлое».  В принципе, переживание всякого опыта всегда и неизбежно эскизно и фрагментарно. Однако практическое сознание не может функционировать без ощущения стабильности, хотя бы субъективной. Эта дилемма разрешается тем, что сознание конструирует образ некоего ограниченного отрезка времени в качестве «текущей жизни», то есть слитного интегрального образа настоящего. В потоке эскизных отображений будущего, перетекающих во фрагментарные отображения прошлого, возникает «остров», изъятый из этого движения и сохраняющий, на некоторое время, свою целостность. Это то, что мы, как нам представляется, «знаем» с абсолютной уверенностью и полнотой, поскольку это наше «здесь» и «сейчас». В сознании каждого субъекта конструируется множество таких сосуществующих друг с другом состояний, каждое отсчитывающееся от какой-либо временной вехи: «Россия Путина», либо «после 1998 г.», либо «после 2004»; «Америка Буша», либо «Америка после 11/9–01»; жизнь после женитьбы, развода, переезда в другую страну или на новую квартиру и т. д. Сама множественность таких «состояний» в жизни каждой личности и общества в целом говорит об их сущностной фрагментарности. Но переживается каждое из них как слитный пласт существования, — переживается так до тех пор, пока проекция будущего не изменяется настолько, что поддерживать его слитность в качестве образа «текущей жизни» оказывается невозможным. Тогда возникает ощущение чего-то «уходящего»; мы осознаем его фрагментарность и эскизную ненадежность очертаний. Параллельно с этим  выстраивается новая веха, от которой теперь будет отсчитываться субъективно переживаемое настоящее. Этот сдвиг в сознании, когда то, что только что удерживалось сознанием в составе текущего опыта, отпускается в прошлое, превращаясь во фрагментарную память об ушедшем, и можно назвать «недавним прошлым».

Феномен недавнего прошлого является в первую очередь индикатором изменяющихся представлений о будущем. Он лишь косвенно связан с длительностью протекшего времени или с какими-то текущими событиями. Уходящее становится «эскизом прошлого» в силу изменившихся  очертаний «фрагмента будущего».

Многие современные исследователи и комментаторы в Украине употребляют термин «революция», говоря о 1991 годе — пожалуй, это стало уже общим местом. Несостоявшейся революцией называют акцию «Украина без Кучмы» зимы—весны 2000—2001 годов. События ноября—декабря 2004 года получили название «оранжевой революции», этот термин вошел в школьные учебники. Столкновения в Верховной Раде между «левыми» и президентским «большинством» в декабре 1999 – феврале 2000 г., закончившиеся победой «большинства», также называли «бархатной революцией», однако скоро об этом забыли. Налицо четыре «революции» за 15 лет.

У любого непредубежденного наблюдателя возникает по этому поводу целый ряд вопросов, которые и предлагается обсудить в данном случае: почему упомянутые события называют революцией? Можно ли найти в них признаки революции? Какие общественные группы могут быть заинтересованы в навязывании таких представлений? Как и кем формируется эта мифология? Возникают ли дискуссии на эту тему или предлагаемые мифы воспринимаются как готовые формы, не подлежащие обсуждению? Какова динамика возникновения этих мифов и их «инсталляции» в общественное сознание? Где границы «виртуальности» и «реальности»?

Будут также проанализированы существующие ныне версии описания и пояснения «оранжевой революции» и «постреволюционных» синдромов.     

 

В 1990–е годы распад Советского Союза и становление Российской Федерации воспринимались через призму «революционной» концепции исторического процесса. Речь идет о представлении об исторической  преемственности, согласно которому общественный опыт постсоветской  России определялся ее принципиальной противопоставленностью советскому периоду. В свете этой идеи моментального перехода в существенно иной исторический период были  сформированы постсоветские политические, общественные и эстетические ценности, которые опирались на кажущуюся прочной почву этого исторического переворота. Однако в течение последних 3–4 лет эта стандартная версия исторического нарратива недавнего времени сменилась «новыми» представлениями о непрерывности исторических процессов конца 1980-х и начала 1990-х. Подобные представления разделяются и теми, кто восстанавливает политическое и историческое значение советской эры как элемент генеалогии сегодняшнего режима, и теми, кто видит корни сегодняшних злоупотреблений в неполном отказе постсоветской России от советской. В докладе анализируются эта переоценка исторического момента начала 1990-х годов и ее последствия для сегодняшнего политического дискурса и эстетики.

 

В докладе рассматриваются направления и приемы  концептуализации социально-политической истории России 1990-х годов  в современной публицистике и профессиональной историографии. Центральное место в докладе занимает дискурсный анализ текстов, в которых представлены способы конструирования «недавней истории». Сопоставление публицистических произведений («бумажная» журналистика, информационно-аналитические программы центрального телевидения) и  профессиональных обзорных работ по новейшей истории России обнаруживает  дискурсивную общность двух типов текстов, принципиальную зависимость позиций политической историографии от властно-идеологических установок ангажированных публицистических работ. Господствующие гиперкритические негативистские репрезентации российской истории 1990-х годов создают новое «место социальной памяти» в массовом  общественном сознании. 1990-е годы предстают как кульминация «смуты», «разрушения» национальных ценностей и устоев. Вместе с тем они трактуются как исторический рубеж преодоления «катастрофического» состояния российского государства и общества, начало «собирания сил» для перехода к «позитивному настоящему».

 

Репертуар метафор Европы заново актуализируется в новейшей русской поэзии, в том числе и под влиянием менявшейся до самого последнего времени политической ситуации. В докладе рассматривается, как развертывание «европейской» метафорики соотносится со стратегиями письма, шире – как поэтический ряд взаимодействует с не полностью нарративизированным/нарративизируемым потоком истории.

 [The French "déception" means unfulfilled expectations and, in older literary uses, cheat which the English term means exclusively].

In my contribution, I will consider the scenario of rewriting some initial History of "aid & liberation" to a new History of "resistance & sovereignty", in the relation between a national community and some foreign referent. The scenario involves both déception with regards to unfulfilled hopes and benefits which were expected from being open to the foreign referent, and the bitter suspicion of some deception which results in rejecting this foreign element as an alien threat.

I will relate what we can observe at the level of the nation History (or Histories in this case of rewriting it), and stories collected from social sciences bi-national research programs which compare the building of the community in the two countries. I will suggest a parallel between two experiences: The French-US scenario of déception / deception and a first comparative research program involving social scientists from both countries; The Russian-West comparable scenario and a second comparative Russian-French research program I have also been co-responsible of.

Since these programs have been deliberately designed to provide a reflexive and symmetrical view of differences between the grammars of the community, they provide resources for rewriting another History. Learning from the understanding of misconceptions or mismatched conceptions of different grammars of the community, one may avoid both the submissive following of a foreign model and the reactive or reactionary antagonism against it. Reflexivity about the plurality of grammars and the need to build compromises between them leads to a more sustainable conception of one\\\'s proper community in relation to others.

  

В 1950—1980-е годы РПЦ в СССР вела двойную жизнь. С одной стороны, это была внешне послушная властям крупная религиозная организация, с другой – подавляющее большинство вовлеченных в ее деятельность лиц (священников и активных мирян) держали «фигу в кармане» по отношению к правящему режиму и советской действительности в целом. Подобная раздвоенность соответствующим образом формирует источниковую базу, доступную современному исследователю.

Помимо архивов, отражающих в основном подконтрольную государству сторону церковной деятельности, на наших глазах недавняя история РПЦ фиксируется через жанр мемуаров, представленный в нескольких основных типах документов. При всей разнице в форме подачи материала они имеют на удивление схожее содержание, которое строится по сложившемуся в последние пятнадцать лет «канону».

Этот «канон» позволяет упоминать о Церкви как «жертве» властей, подчеркивает выдающиеся заслуги (как правило, в мистической сфере) самого мемуариста или той религиозной фигуры, которой посвящены его воспоминания. Одновременно эти мемуары исключают все темы, связанные с внутренним административным устройством церковной жизни, повседневными приходскими и епархиальными практиками, неконфликтными взаимоотношениями (в том числе коллаборационизмом) со светским сообществом. Это связано с тем, что Церковь, презентуя себя в качестве жертвы, небезуспешно лоббирует получение у государства и общества разнообразных компенсаций. Другая причина – в том, что подавляющее большинство епископата и духовенства позднесоветского времени вполне успешно адаптировались в советской системе, и вспоминать об этом для них неприятно и невыгодно.

«Записные книжки» и эссе Гинзбург создавались по образцу двух текстов, авторы которых переписывали по горячим следам недавнюю историю. Во-первых, это «Мемуары» Сен-Симона – хроника последних лет царствования Людовика XIV и периода Регентства, составленная на основе «Дневников» Данжо. Во-вторых, «Максимы» Ларошфуко – обобщенные выдержки из опыта политической жизни при дворе, представленной в «Мемуарах». Тексты Гинзбург – неоднократно отредактированные в 1960—1980-е дневники и записи 1920—1950-х. Переписывание было принципом ее письма. С одной стороны, этот принцип был наследием эпохи комбинаторики – монтажа и литературы факта, когда Гинзбург входит в литературу. С другой стороны, ее интерес к французским моралистам предопределялся пониманием письма как рациональной работы описания и обобщения социально-психологических наблюдений. Редактируя долгие годы свои записи, ученица формалистов стремилась к максимально объективному  аналитическому изображению исторической реальности. Ее наблюдения были востребованы в годы перестройки и впоследствии – в  период интенсивного ретроспективного описания опыта социализма (романы, мемуары, фильмы, публикации дневников и писем). Но ее ретроспекция утопии была начата задолго до этого и строилась не на естественном историческом «инстинкте» восстановления хода событий, предшествовавших недавнему потрясению. Оглядываясь назад и  переписывая собственные заметки недавнего времени, Гинзбург шла к обобщению исторического опыта, сопоставимому с поступательной феноменологической рефлексией – от личных впечатлений к пониманию все более общих закономерностей переживания времени. Еще в конце 1920-х вместе с близкими друзьями Борисом Бухштабом и Ниной Гурфинкель она увлекалась переложением философии Эдмунда Гуссерля в «Эстетических фрагментах» его ученика Густава Шпета. Именно в такой отрывочной форме, напоминающей одновременно собрание лаконичных высказываний в духе французских рационалистов или «литературную смесь» П.А. Вяземского, до нас и дошла ее версия советской истории.

В докладе я подробно остановлюсь на практике и инструментах редактирования – том, как текстуально формируется ретроспективная история.

 

 João Cezar de Castro Rocha

History of the Future is the provocative title given by the seventeenth-century Jesuit António Vieira to one of his books. If the course of historical events is determined by Providence, then the writing of history should not be a judicious account of things past but an assertive statement of things to come. History would always be prefiguration. In other words, the present is but the promise of a full presence in another temporality.

In this talk, I will draw on contemporary history in order to suggest that an unexpected and bellicose writing of the “history of the future” might have produced a paradoxical media constellation, which needs to be reassessed

The first war against Iraq, the so-called Gulf War, produced a radical rupture with traditional notions of journalistic coverage. Instead of reporting facts which had already happened (even if immediately before the report), the United Nation’s ultimatum (which set January 15, 1991, as the deadline for a peaceful withdrawal of Iraqi troops from Kuwait or the war would inevitably start) created a new frame for “the history of the future.” Through satellite transmission, we prepared ourselves on 18 January 1991 to witnessing “beforehand” a firsthand historical event. It was therefore not the “end of history” but the commencement of a novel perception of time through media coverage; after all, history had an appropriate time and place to begin afresh.

Is it not true that the popularity of Cables News Network (CNN), especially in its initial years, depended upon an acute understanding of a new media constellation, if not engendered, certainly fostered by this historical episode? According to CNN’s golden rule all coverage would have to be alive in order to be credible. The simultaneity between the actual happening of a fact and its immediate transmission creates an unheard-of circumstance.

In this talk, I want to establish a critical parallel between Clifford Geertz’s analysis of the anthropologist’s work and this idea of 24-hour television news coverage. According to Geertz the legitimacy of the field work depends on two intertwined movements. First of all, in order to acquire a firsthand knowledge of another culture, the anthropologist has to travel outside his culture– this constitutes the moment of “being there.” The second phase of the field work supposes a return of the anthropologist to his own culture – this constitutes the moment of “being here.” It is as if in contemporary media coverage there is no time for “being here,” it is only “being there” that matters.

Is it not equally true that the worldwide spreading of the so-called “reality shows” shares the same fascination with the immediacy of witnessing a fact while it is “actually” taking place? I will also argue that contemporary cinema has dealt with this problem more keenly than most academics. Indeed, Alejandro González Iñárritu’s acclaimed Babel is a poignant reflection on the overlapping of different historical temporalities brought to an axis of simultaneity through new technologies of communication, which have given to the media an unprecedented power of providing unmediated images.

Finally, this circumstance engenders a paradox, which defines contemporary culture: the media becomes the source of an unmediated aesthetic experience, charged with political and ideological implications. Under this light, we need to ask new questions. Could we say that our problem is no longer providing a venue for experiencing the sheer strength of the present, seen as unmediated presence, but rather envisioning a new type of mediation, which nuances the overwhelming immediacy of contemporary media?

Первая часть доклада посвящена описанию жанровых особенностей биографии современника, появившейся в России во второй половине XVIII века, и фиксации тех изменений, которым он подвергся в последующие эпохи. В русской традиции появление биографии современника  совпадает, как правило, с существенными изменениями. происходящими в жизни общества, изменением состояния прессы и книжного рынка, либерализацией общества и оживлением публичной дискуссии. Споры, которые возникают по поводу опубликованных биографий, − это всегда споры, касающиеся оправдания и легитимации той или иной истории жизни. Описывая данный жанр в качестве полифункциональной синтетической практики (история, литература, документ), я буду рассматривать биографические нарративы как механизм, активирующий «критическую способность» человека, осознающего себя членом общества. Во второй части доклада мной будут рассмотрены отдельные жизнеописания, появившиеся в 90-е и 2000-е годы, что позволит указать на некоторые особенности современного биографизма.

 

«История понятий» как исследовательская программа возникла в контексте «лингвистического поворота» в науке и философии второй половины ХХ века из рефлексии того обстоятельства, что пространство культурного опыта имеет неустранимую языковую оформленность. В силу этого, основные понятия языка, получающие концептуальную огранку и содержательное наполнение в философском дискурсе, можно рассмотреть одновременно и как выражения культурного опыта в его исторической динамике, и как факторы, выстраивающие этот опыт в определенном направлении.

Понятия персональности являются для новоевропейского культурного ареала «ключевыми» именно в указанном смысле: они играют, согласно тезису Р. Козеллека, роль «индикаторов» исторической трансформации и «факторов», организующих культурный опыт. Поскольку и в русской интеллектуальной истории эти понятия возводятся в ранг ключевых, причем с характерной для европейских философских «идеологем» тенденцией к политизации и идеологизации (наподобие понятий «демократия», «собственность» или «государство»), постольку и она предстает как часть общеевропейской истории понятий.

Формирование и развитие концептов персональности в русской мысли обнаруживает тенденции, хотя и связанные с европейской историей этих понятий, но характеризующиеся иными тематическими предпочтениями и семантическими акцентами. В истории русского языка понятия личности, субъекта и Я возникают сравнительно поздно: широкое распространение они получают лишь в 30-40-е гг. XIX столетия, в основном благодаря рецепции немецкой философии в русской публицистике.

Историко-культурным фоном этих семантических процессов является восприятие и развитие на русской почве европейского романтизма. Романтическая «индивидуальность» в ее отношении к природе и истории становится с 30-х гг. XIX в. ключевым сюжетом философских и литературно-публицистических проектов зарождающегося интеллектуального сообщества. С этого времени тема «творческой личности», особенно в ее противопоставлении «мещанству», превращается в прочный символ самоидентификации русской интеллигенции. Дискурс «личности» (в ее оппозиции к обществу, или, напротив, растворении в нем) образует прочную когнитивную и ценностную рамку, с помощью которой интеллигенция формулирует свое представление о месте в обществе вплоть до периода «перестройки».

Трансформация парадигмы «творческой индивидуальности» наблюдается в постсоветский период. Ей на смену приходит парадигма «идентичности», в ее основных признаках противоположная представлению о личности как «творческом индивиде».

 

Доклад посвящен трем сюжетам: 1) высказыванию В.В. Путина о том, какими должны быть учебники отечественной истории, 2) высказыванию Л. Февра о том, какими не должны быть сочинения по истории России, и 3) стихотворению М.Ю. Лермонтова «Бородино», которое, как я полагаю, могло бы равно удовлетворить как Путина, так и Февра. Свою задачу автор видит в том, чтобы показать те риторические и психологические приемы, которыми такое удовлетворение может быть вызвано.

 

1. «Ломание»  как специфическая форма праздничного времяпрепровождения псковских крестьян в XX веке, живость традиций эпохи независимости Пскова во времена московской оккупации. Ритуал, музыка, традиционная церемония прыгания в штаны с дуба и ее влияние на боеподготовку Псковской дивизии ВДВ.

2. Губительное влияние советской власти на традиции псковского «ломания». Перерастание его в современное «дурование», его особенности и проявления (ритуал драки в банных буфетах и на танцплощадках).