Игорь Сергеевич Дмитриев (Санкт-Петербургский университет). Французские ученые в период постреволюционной стабилизации: П.С. Лаплас - маленький император большой науки.
Организация научной жизни в наполеоновской Франции в известной степени повторяла (или отображала) политическую ситуацию в стране. И роль «научного императора» выпала на долю П.С. Лапласа (министра внутренних дел и сенатора), которому Бонапарт неизменно симпатизировал. В этот период ученый много внимания уделяет реализации весьма амбициозной научной программы: описать различные явления природы (от движения небесных тел до химических реакций) в терминах некоего универсального закона притяжения макро- и микротел.
Теория химического сродства Бертолле и открытие Кулона укрепили уверенность Лапласа в том, что он находится на правильном пути, и в третье издание «Exposition de système du monde» (1808) он вводит новую пространную главу, посвященную «молекулярному притяжению». Однако надеждам Лапласа на реализацию намеченной им программы не суждено было сбыться, хотя к работе по этой программе были так или иначе привлечены лучшие ученые Франции того времени (Гаюи, Гей-Люссак, позднее – Малюс, Био, Араго и др.). Разумеется, провал лапласианской программы имеет чисто научные причины. Однако употребление ученым выражения «l’ empire des forces attractives» в 1806–1807 годах (когда он работал над текстом третьего издания «Exposition du système du monde») и последующее исключение этой метафоры из четвертого издания 1813 года, отнюдь не случайно коррелируют с периодами, соответственно, расцвета и заката наполеоновской империи.
Екатерина Евгеньевна Дмитриева (Институт мировой литературы, Москва).
«Revolutio чувств и чувственности: французский либертинаж XVIII века и его европейские отголоски».
Каким образом либертинаж, традиционно рассматриваемый как революция в представлении (в том числе) о социальных формах эроса, оказывается на самом деле прямым порождением кодекса honnêteté (благородство) и производного от него honnête homme, получивших право гражданства во Франции середины XVII в. и ориентированных на, казалось бы, противоположные ценности - «идеал нравственной и социальной жизни»? Как система запретов и разрешений, лежавшая в основе кодекса «благородства», ложится в основу либертинажа, вплоть до того, что между ними в определенном смысле стирается грань, и в XVIII в. нередко оказывается невозможным сойти за honnête homme , не будучи débauché. И в этом смысле, можно ли рассматривать либертинаж (как это нередко делается в наши дни) как ранний прообраз диссидентства? Или, напротив, прообраз современного «общества потребления»?
Почему, с другой стороны, чувство – благородное название, которым либертинаж XVIII в. пользуется, чтобы замаскировать желание, - приводит к обратной эволюции (r-evolutio), и возникающая игра между приличием языка и неприличием поведения, между формой и реальностью, побуждающая и само чувство трактовать в определенной степени как порождение языка, вызывает ностальгию по временам, когда человек описывался в свете «принципа беспокойства», которое порождала в нем любовь – но не метафизическая, и не как в старинных романах, но любовь физиологическая (ностальгия по так называемой gauloiserie Рабле и Лафонтена)?
Последняя часть доклада будет посвящена двум репликам-пастишам философии эротического либертинажа в немецкой литературе раннего романтизма – двум метароманам об истории философии любви: «Люцинде» Ф. Шлегеля и «Годви» К. Брентано.
Пятница, 28 марта>
Балаж Тречени (Центрально-Европейский университет, Будапешт).
«Восстановление аутентичности»: описания национальных характеров в межвоенной Восточной Европе.
Главной целью доклада является анализ «текстуры» различных идеологических традиций, в рамках которых осмыслялись национальная принадлежность и специфика в Восточной Европе 1920-1930-х годов. В этих традициях культурные сходства на уровне региона, структурные подобия и общие риторические образцы интерпретировались и прочитывались «инсайдерами» именно так, чтобы выстроить свой национальный канон в противоположность соседскому (при этом учитываться будут и серьезные различия в частных сюжетных построениях национальной характерологии).
Изучая соотношения картин исторической репрезентации (или режимов историчности) и растущую одержимость «национальной природой», следует обратить внимание на радикализацию национализма в 1930-е годы. После Первой мировой войны консервативное мироощущение было проникнуто глубоким чувством разрыва преемственности, что было основой интеллектуального течения «консервативной революции», нацеленной на революционное восстановление традиций. Обращаясь к этим идейным построениям, я хотел бы выстроить картографию дискурсивного поля политики идентичности, которое менялось в сторону «онтологизации» национальной принадлежности. Для этого я попытаюсь сопоставить ситуации в Румынии, Венгрии и Болгарии межвоенного периода.
Лоран Тевено (Высшая школа социальных наук, Париж).
Как События Мая 1968 года во Франции перевернули с ног на голову «архитектуры» общества и личности
Интерпретации событий Мая 1968 года различны и даже весьма противоречивы. В нашем докладе мы напоминаем об этих различиях (1), а затем выдвигаем следующее утверждение: упомянутые разногласия явились следствием того, что импульс революционного вдохновения не только направлялся против социального порядка в целом, но также против того порядка, который правит внутренней организацией личности. Критика легитимных ценностных порядков начинается с критики существующей иерархии (2) и затем подходит к более глубоким вопросам. Под сомнение ставится архитектура построения личности и общества, связываются более личные и более публичные уровни «режимов вовлеченности» (3). Анализ переворота мая 1968 года привносит определенную ясность при взгляде на преобразования, которые за этими событиями последовали - вплоть до настоящего времени (4).
Артемий Магун (Европейский университет в Санкт-Петербурге).
Современный мир: от отрицательной революции к отрицательной империализации.
Ранее в наших статьях была разработана концепция разрушения коммунизма в России как революции особого типа – «отрицательной революции». В отличие от стереотипного представления о революции, сегодня она видится скорее как усвоение, интериоризация обществом негативной энергии, ранее направленной против правящего режима. Это усвоение ведет не только к либеральной критике власти, но также к деполитизации и апатии. На мировом уровне похожие процессы, последовавшие за распадом советского блока, привели к интериоризации международных отношений и к кризисному неразличению внутренних и внешних конфликтов, неопределенности международных границ. Эта ситуация заложила основу для текущей «империализации».
Сегодня и в США, и в Европе, и в России много говорят о возникновении новой «империи» как альтернативы нации-государству. Однако под этим понимают, как правило, некую активно-мессианскую экспансию. На самом же деле, империя или, точнее, «империализация», - это процесс преимущественно отрицательный: умножение зон с неопределенным статусом, чувствительность государств по отношению к событиям в этих зонах, способствующие разрушению пространственной идентичности государства. Империализация как неопределенность границ порождает далее конфликты интересов и растущую озабоченность безопасностью, охранительную тенденцию во внутренней политике «империй». Тем самым активная негативность революций оборачивается в другой фазе цикла пассивной, инертной негативностью квазиимперского пространства.
В докладе будет проведена параллель между наполеоновской Францией и сегодняшней мировой ситуацией. Особенное внимание будет уделено концепции интереснейшего итальянского историка Гильельмо Ферреро. Философский аспект империализации как «пассивной активности» будет рассмотрен с опорой на «Феноменологию духа» Гегеля.
Александр фон Плато (Университет в Хагене).
О личностных проекциях политики: перемены в ментальности накануне и после объединения Германии.
После короткого предисловия о внутринемецких и международных обстоятельствах объединения Германии (включая политические решения СССР при Горбачеве), я бы хотел сосредоточиться далее на некоторых факторах и следствиях поведения в тот период и бывших элит и широких масс:
1. Прежде всего, я хотел бы проанализировать некоторые ментальные установки разных – по социальному статусу, гендерной или поколенческой принадлежности - слоев и групп Восточной Германии по отношению к самой ГДР и к перспективам объединения.
2. Отдельно будут рассмотрены «личные истории» учителей – той группы, которая всегда значительно изменяется в период смены социальных систем .
3. Далее я остановлюсь на том, как процесс объединения затронул собственно семьи (по мнению самих респондентов); насколько важными оказались политические перемены на уровне внутрисемейных отношений.
4. Наконец, я собираюсь затронуть вопрос о соотношении политических сдвигов и изменений ментальности.
Доклад основывается на результатах исследований, которые были проведены как до, так и после процесса объединения, и сочетает различные методы: устной истории, политологии, биографического анализа и т.д.
Вадим Михайлин (Саратовский государственный университет).
Наша «славная революция»: пороговые социокультурные трансформации с точки зрения ситуативизма.
В докладе будет рассмотрена ситуация перехода, при которой статистически представительным массам населения приходится принимать как данность собственное участие в существенной трансформации актуальных поведенческих моделей, включая мотивационную сферу, практики перекодирования значимых смысловых полей и т.д. Я делю ситуацию «перехода» на три основных фазы – фазу ожидания, фазу осознания и фазу адаптации. Непосредственным материалом – помимо отсылок к английской «славной революции» и, возможно, к ситуации Спарты, которая на рубеже 7 и 6 веков до н.э. превратилась из «нормального» греческого полиса в ту тоталитарную утопию, которая дала затем пищу для обильного фантазирования в области элитистских систем мысли – послужат изменения, происходящие в общественном сознании населения России в настоящее время, причем в провинции куда быстрее, чем в Москве или в Петербурге.
Агрон Туфа (Университет Тираны).
Албания-97: путч, поворот, свержение режима или революция?
1997 год является самым «смутным» и трагическим в недавней посткоммунистической истории Албании. Левые политические силы использовали тогда нараставшее массовое негодование крушением финансовых «пирамид» и ряда частных банков, в которых сотни тысяч албанских эмигрантов потеряли деньги, заработанные в эмиграции. Подстрекаемые левыми силами толпы добились отставки демократического правительства, но и после нее продолжали убийства и акции вандализма и в столице, и по всему югу страны. В начале апреля 1997 года прошли выборы, в которых впервые после Второй мировой войны принял участие наследник королевского престола Зог (Лека) I. В результате выборов он набрал большинство (35%) голосов. Однако на победном митинге наследник и его сторонники попали под обстрел спецназа, и под угрозой расправы король и его семья покинули Албанию, и к власти пришла социалистическая партия.
1997 год никогда не анализировался в албанской историографии. И по сей день не обнародовано, кто поддерживал «пирамиды», какие подпольные силы – внутренние и внешние – оказывали влияние на ситуацию, и вина возлагается только на демократов, стоявших тогда у власти. В своем докладе я попытаюсь на материале газетных публикаций, воспоминаний, дневников и т.д., реконструировать ход событий. Я собираюсь продемонстрировать также некоторую связь между деятельностью подпольных политических сил, активизировавшихся в 1997 году, с тайной программной речью бывшего коммунистического лидера Албании Рамиза Алии, на заседании ЦК Трудовой Партии в 1989 году. Я предполагаю соотнести опыт событий 1997 года с теми моделями и типологиями революций, которые были предложены в разное время философами и политологами (Курцио Малапарте, Элиас Канетти, Ханна Арендт и пр.)
Александр Гриценко (Украинский центр культурных исследований, Киев).
«Справедливость» против «стабильности»: постреволюционная конкуренция ценностных порядков (случай Украины).
В большинстве объяснений того, что происходит в последние годы в украинском обществе и государстве, едва ли не самой популярной стала метафора «двух Украин» украиноязычной, национал-демократической и проевропейской (Запад и Центр); и другой же – русскоязычной, ностальгирующей по советскому прошлому и пророссийской (Восток и Юг). Более важными нам представляются значительные изменения в культурных привычках и социальных ориентирах всего украинского социума под воздействием развала СССР в 1991 году и «оранжевой революции» конца 2004 года.
Постреволюционная ситуация выявила важные культурные и социально-антропологическое скрытые переменные, необходимые для успешной реализации любого политического курса. Сами украинские политики начинают искать альтернативы базовой дихотомии «Запада» и «Востока», которые должны строится на более широких imagined communities. Эти «сверхполитические» стратегии двух крупнейших политических сил современной Украины – Партии регионов и Блока Юлии Тимошенко можно примерно обозначить как «оборону стабильности» и «борьбу за справедливость». В докладе будут рассмотрены инструментализируемые в рамках этих стратегий ценности, культурные образцы и риторические модели, а также характер соответствующих целевых аудиторий (понятых шире, чем в узко-политологическом смысле).
29 марта
Сергей Ушакин (Принстонский университет).
Могилы режимов: Революция как смерть
В антропологических исследованих радикальных социальных трансформаций неоднократно отмечались попытки увязать переход к новой форме организации общества, клана или государства с символикой смерти. Обновление и возрождение, таким образом, нередко символизируется как отмирание и отторжение.
В своем выступлении я остановлюсь на двух моделях подобного символического осмысления социально-политических переворотов в истории России: в первом примере речь пойдет об умерщвлении прошлого, во втором – о метонимиях смерти, при помощи которых недавнее прошлое формируется не столько как ушедшее, сколько как утраченное.
Журналистика Андрея Платонова 1920-х гг. позволяет проследить, как формирование нового – социалистического - режима воспринималось прежде всего как физическое уничтожение следов режима предыдущего. Умерщвлением прошлого, однако, платоновское восприятие революционной смерти не ограничивалось. «Жизнь» оказывалась вытесненной платоновским понятием «труд-смерть»: самоубийство становилось самопожертвованием.
Мой второй пример демонстрирует принципиально иное использование символики и ритуалов смерти для обозначения ушедшего режима. Используя переписку и интервью матерей, чьи сыновья погибли в Афганистане, я покажу, как матери постепенно превратили могилы сыновей в памятники ушедшей эпохи. Являясь своеобразными метонимиями смерти, эти могилы не только материализовали память об умерших сыновьях, но и стали надгробиями советскому режиму.
Алексей Пензин (Институт философии РАН, Москва).
Монстр и революция
Основной тезис доклада утверждает взаимосвязь фигуры монстра и события революции. Я опираюсь на замечания М. Фуко из лекционного курса «Les Anormaux» (1974-1975). Великая французская революция порождала образы как «верховного монстра» (короля-тирана), так и «низового монстра» (восставшего народа). Монстр как предельное выражение анормальности указывает на проблему конституирования порядка, и, соответственно, его преобразования, слома. В своем телесном воплощении он является биополитической фигурой.
Я иллюстрирую свой тезис через анализ фигуры монстра, которая возникает в политическом воображаемом после Октябрьской революции, прежде всего персонажа повести М. Булгакова «Собачье сердце» Полиграфа Шарикова. В эпоху перестройки этот образ стал элементом популярной культуры, символом переоценки исторического прошлого. Идеологическая критика видит в Шарикове скорее морально-аллегорическую фигуру. Между тем необходимо анализировать ее с точки зрения биополитических стратегий власти. Нельзя забывать и о том, что сама эпоха перестройки как момент крушения советского порядка порождает собственных «монстров» («Ленин-гриб» С. Курехина).
Елена Михайлик (Университет Нового Южного Уэльса, Сидней).
Незамеченная революция
Концепция «литературы факта», сформированная в 1920-е годы теоретиками ЛЕФа и «Нового ЛЕФа», изначально была основана на неразрешимом противоречии. ЛЕФовцы заявляли, что отныне и содержание и форму должен диктовать не автор, а материал – но и выделение некоего «факта» из общего потока, и монтаж этих фактов (вне зависимости от принципа организации) подразумевали наличие внешней по отношению к материалу точки зрения, того самого авторского взгляда, от которого ЛЕФ призывал отказаться.
Варлам Шаламов, в 1920-е находившийся на периферии «Нового ЛЕФа» и выпавший из литературного процесса по причинам, от него не зависящим, воспользовался идеей «литературы факта» для осмысления и освоения внеположной человеку лагерной среды, сделав позицию наблюдателя частью материала, а принципом организации текста – воспроизводство опыта. В настоящем докладе мы хотели бы рассмотреть последствия этого эксперимента – для нарратологической теории и для «Колымских рассказов».
Станислав Савицкий (Институт истории искусства, С.-Петербург).
Мчащийся поезд революции и футуристский динамизм.
Травелоги революции – в большинстве своем рассказы о захватывающих путешествиях, передававшие сумбур и воодушевление раннесоветской эпохи. В 1920-е годы было создано много таких книг, картин и фильмов – и это не удивительно, если принять во внимание интенсивную миграцию в период Гражданской войны и после ее завершения. Жизнь в это время была бурной и воплощала многие утопические ожидания предреволюционного авангарда. Для писателей футуристской традиции (Н. Асеева, Л. Гинзбург, Б. Пастернака и В. Шкловского) стремительные перемещения по новой стране иногда были напрямую связаны с представлениями о динамизме как предмете и средстве выражения. Я попытаюсь показать, как футуристская программа проявляет себя в травелогах 1920-х годов.
Александр Семенов (Смольный колледж СПБГУ, Санкт-Петербург).
Антропология публичной политики в Российской империи начала ХХ века.
Наша работа исследует контекст политических трансформаций периода революции 1905 года и политических реформ, которые привели к появлению новых форм политической субъектности, политического участия и воображения. Исследование этого контекста возникновнения модерных практик оказывается принципиально важным для понимания того, какие субъекты и представления подверглись радикализации в ходе Первой мировой войны (вопрос, который недавнее время изучали П. Холквист, Э. Лор, Я. Коцонис).
Спор между политическими силами начала ХХ века (перформативный по своей языковой природе) о «незавершенной революции» и псевдоконституционализме отразился на современном историографическом образе этого периода как незаконченной трансформации. Подобная логика интерпретации приводит к игнорированию радикальной новизны и динамических изменений, которыми характеризовался политический процесс до Первой мировой войны.
В настоящем докладе будет предпринята попытка реконструкции поля публичной политики и новой политической субъектности в думский период. Принципиально важным для такого взгляда является фактор культурно-разделенной среды, в котором происходило формирование интегративной модели публичной политики, вычленения персоны публичного политика из образа интеллигента, общественного деятеля или ученого дореволюционного периода и процесс смены поколений политических акторов, сопровождавшийся профессионализацией публичной политики в думский период.
Сергей Яров (Европейский университет в Санкт-Петербурге).
Революционный конформизм: вступление и выход из РКП(б) как дискурсивный поступок (1918 — 1923).
В докладе на материалах региональных архивов рассматривается формирование новой культуры мобилизации и политического участия в провинции революционного времени. Когорта местных «деятелей революции» при ближайшем рассмотрении оказывается группой достаточно пассивной и конформной. При этом массовые источники – заявления-обоснования вступления и особенно выхода из РКП(б), пока это еще не грозило прямыми санкциями – свидетельствуют о том, что «рядовые партийцы» использовали различные техники овладения нужными риторическими клише. С другой стороны, эти же источники позволяют реконструировать горизонт ожиданий и представлений о партийной работе и фигуре «большевика» в социальных низах. В докладе будут рассмотрены примеры «стихийного» и «сознательного» политического поведения петроградских рабочих и горожан того же периода.
Николай Митрохин (Москва/Берлин).
Революция и гражданская война как семейная история глазами работников аппарата ЦК КПСС 1950-1980-х годов.
Материал глубинных интервью с бывшими сотрудниками аппарата ЦК КПСС 1953-1985 годов дает возможность говорить о том, что наследники профессиональных революционеров и активных участников революции и гражданской войны 1917-1922 годов составляли значительную часть работников аппарата власти. Особенно это касалось идеологических и международных отделов ЦК КПСС. Однако они делили там власть не с выходцами из аполитичных, но массовых групп населения, которых они хотели привести к власти в ходе революции, а наоборот, с выходцами из дореволюционного среднего и даже высшего класса. Подобная ситуация не вызывала противоречия. Семейные рассказы о революции и Гражданской войне, различных позициях, которые занимали в этой ситуации родители интервьюируемых, их родственники и знакомые, имели не догматическое, а повествовательное значение, и готовили будущего аппаратчика к пониманию сложности общественного устройства и нелинейности исторического процесса.
Марина Раку (Государственный институт искусствознания).
«Музыка революции» в поисках языка.
Вопрос о «литературной генеалогии революции» не только поставлен, но и последовательно анализируется в гуманитарной науке. Вопрос о «музыкальной генеалогии революции» до сих пор не был сформулирован, хотя для него имеется не меньше исторических оснований. Самый очевидный пример – идейно-художественный комплекс творчества Скрябина с его отчетливо проектным значением. То, что этот проект обладал чертами романтического визионерства, ставит его в ряд с утопиями XIX века – в первую очередь вагнеровской (хотя и отмеченной чертами куда большего социального прагматизма). Однако ни звуковые миры Скрябина и самого Вагнера, ни «словесная музыка» Блока, варьирующая мотивы вагнеровской мифопоэзии, не стали основой музыкального языка революционной эпохи, оформлявшегося в композиторских рефлексиях на тему революции и в музыке быта.
Сочинения композиторов 1920-х годов (Мясковского, Дешевова, Щербакова, Фейнберга и др.) воплощают образ народного восстания как стихии: эта идея имеет в России длительную культурную традицию от «Капитанской дочки» до «Двенадцати». В программном плане эта тема оформляется как амбивалентный мотив метели/разбойника. Мифологизация подобного понимания народного духа в 1920-е годы позволяет создать и мифологизированный образ русской революции, благодаря чему народ и революция оказываются в такой трактовке неразрывно связаны. Другая интонационная сфера, постоянно возникающая на страницах сочинений 1920-1930-х годов, связана с языком Мусоргского, однако, с точки зрения идеологов, этот наиболее «революционный композитор» прошлого парадоксальным образом представлен тем кругом интонаций, который связан с образом Юродивого (а следовательно, жалобы, страдания, безответного притеснения). Таким образом, разбойник и юродивый становятся характеристикой русского революционного народа в музыке послереволюционных десятилетий, что фиксирует садомазохистский комплекс самоописания русской интеллигенции, готовой принести себя в жертву на алтарь «бессмысленного и беспощадного» народного бунта.
Звучащая в ответ с улиц «музыка революции», к которой требуют прислушаться самые разные мыслители времени, вопреки уверениям идеологов, не отмечена принципиальной новизной. Основным источником ее возникновения становится принцип пародирования – сочинения актуализированного стихотворного текста на уже известную мелодию, заимствованную из самых разных источников - от русского романса до песни Французской революции. Однако садомазохистский мотив, травестированный «низовой» жанровой стилистикой, отчетливо различим и в этих текстах.
