03.08.20
/upload/iblock/84f/84f97071210ccdfb91c8b052d365a2ff.jpg

«Постоянный интерес к людям...» Андрей Зорин о Клиффорде Гирце

Недавно в нашем издательстве вышла книга «Постфактум» классика культурной антропологии Клиффорда Гирца. В этой автобиографичной работе исследователь описывает свой многолетний опыт проживания в Индонезии и Марокко, применяя к собственной жизни знаменитый метод «плотного описания». Гирц показывает, как частные и повседневные практики соотносятся с широким социальным и политическим контекстом, как упорядоченность и логичность событиям придает сам наблюдатель, постфактум выявляя и интерпретируя данные взаимосвязи.

Наш постоянный автор, друг издательства, филолог и историк культуры Андрей Зорин неоднократно упоминал Гирца в числе тех, кто оказал на его исследовательскую практику ключевое влияние. Мы попросили Андрея Зорина дать нам небольшое интервью, в котором он рассказал о знакомстве с работами Гирца и о том, почему его исследования остаются актуальными и по сей день.

Когда вы впервые прочитали работы Гирца?

Введение к «Интерпретации культур» я прочитал еще в начале 80-х годов на выходе из аспирантуры, но по-настоящему не вник, был еще слишком традиционным литературоведом. Мое увлечение Гирцем началось с середины 90-х годов, после того, как я познакомился с замечательным историком XVIII века Робертом Дарнтоном, который вел с Гирцем совместный историко-антропологический семинар в Принстоне. Я сначала прочитал «Великое кошачье побоище», а потом уже взялся за Гирца, чьи подходы вдохновили Дарнтона на это исследование. Я был подготовлен к восприятию этой традиции многолетним чтением и перечитыванием работ Лотмана, поэтому мысль о культуре как сложной символической (Лотман бы сказал, знаковой) системе, требующей прочтения и интерпретации, была мне близка. Вместе с тем к этому времени меня перестал устраивать сциентизм тартуско-московской школы, и ориентация Гирца на герменевтическую традицию, как и в целом его подход к изучению культурных явлений, оказались для меня огромным подспорьем.

Позднее я написал статью, где сравнивал Гирца и Лотмана. Мне посчастливилось участвовать в ее обсуждении в присутствии Гирца, который отозвался о ней одобрительно. Показать ее Лотману было, к сожалению, невозможно. Его уже десять лет, как не было в живых.

Какое влияние исследования Гирца оказали на вас?

Очень большое, вероятно, даже решающее. В обеих своих монографиях — и «Кормя двуглавого орла», и «Появление героя» — я стремился анализировать свой предмет; в пером случае идеологию, во втором — чувства и переживания как культурную систему в гирцевском понимании этого термина. Я пытался прочитывать идеологию как ряд метафор и отыскивать за человеческими чувствами их символические модели. Кроме того, сама техника описания конкретных кейсов, которую демонстрирует Гирц, его методики понимания и практики контролируемой эмпатии остаются для меня абсолютным эталоном. До сих пор, когда я не могу справиться с теми или иными исследовательскими проблемами, я перечитываю «Глубокую игру» (Deep Play) — его эпохальную статью о петушиных боях на Бали — и пытаюсь учиться. Конечно, за четверть века я испытывал воздействие и опирался на идеи и других крупных гуманитариев. И все же Гирц, пожалуй, остается для меня самой значимой фигурой. Учитывая мои годы, мне трудно представить себе, что что-нибудь здесь может измениться.

Почему, на ваш взгляд, исследования Гирца остаются актуальными и для сегодняшнего дня?

В своей статье о Леви-Строссе Гирц написал, что его прославленного коллегу всегда волновал Человек, поэтому он не интересовался людьми. Постоянный интерес Гирца к людям — это, на мой взгляд, нерв его наследия. Отсюда и его подход к соотношению эмпирического и теоретического знания — идея, что ценность теории измеряется только тем, насколько она помогает понять кейс во всей его конкретике, сложности и глубине. Гирцевская концепция «местного знания» (local knowledge), исходящая из того, что подлинное понимание всегда локально и предметно, может, на мой взгляд, быть убедительной альтернативой и тоскливому позитивизму, и сциентистским утопиям любого толка, и нарциссической деконструкции. В этом, по-моему, ценность его интерпретативной антропологии для любого гуманитария.