Когда коллеги, распри позабыв…

 

В № 113 «НЛО» была опубликована рецензия В.А. Кошелева на нашу книгу (Кацис Л.Ф., Одесский М.П. «Славянская взаимность»: модель и топика: Очерки. М.: Regnum, 2011). Желание возразить возникло не потому, что мы считаем книгу совершенной и не подлежащей критике, а потому, что В.А. Кошелев отрицает су­ществование самого предмета нашего исследования. Мы же, напротив, призываем обратить внимание на этот предмет и оценить его важность для отечественной науки.

Рецензент пишет: «Вообще же перед нами — типичная "книга ни о чем"». Ви­димо, имеется в виду, что изучение «славянской идеи» вне славянофильской тра­диции некорректно. Мы, однако, следовали совершенно другому подходу, который постарались сформулировать во введении: «."славянскую идею" правомерно рас­сматривать и в качестве некоей идеологии, и одновременно в качестве родового понятия. С этой точки зрения, общая модель "славянского единства" реализуется в таких исторических разновидностях, как, например (не претендуя на полноту), панславизм в версии М.П. Погодина, славянофильство, "славянская федерация" М.А. Бакунина, Н.И. Костомарова, польский мессианизм А. Мицкевича, австрославизм, идея единого славянского языка Й. Юнгмана, М. Маяра, "славянская вза­имность" Я. Коллара и др. Диалектика общего и особенного здесь выражается в том, что каждая модель может замещать общее — "славянскую идею" — и сво­бодно монтироваться с другими ее разновидностями и в то же время каждая мо­дель — в качестве особенной — может оказаться с ними во враждебном отношении (оппозиция "славянская федерация" vs. имперский панславизм)».

В.А. Кошелев пишет, что мы «как будто обещаем рассмотреть многие "истори­ческие разновидности" этого "понятия"», но «ничего этого даже близко не рас­смотрено». Но мы во введении прямо предупредили, что «плодотворное и посиль­ное изучение "славянской идеи" должно быть необходимо ограничено одной из ее моделей (естественно, с привлечением по мере надобности и других моделей)». То есть в центре нашего исследования отнюдь не «славянская идея» во всей ее полноте и не славянофильство, но только традиция (идеологическая модель) «сла­вянской взаимности» (формула восходит к парадигматической статье Я. Коллара, переведена на русский язык М.П. Погодиным и Ю.Ф. Самариным), сформулиро­ванная чешскими и словацкими интеллектуалами эпохи национального Возрож­дения XIX в. и имевшая значимое влияние на различные славянские культуры, в том числе — на русскую. Объединенные нацеленностью на «славянский вопрос», модели славянофильства и «славянской взаимности» принципиально разли­чаются культурными задачами, конфессиональными идеалами и политической программой.

Рецензент пишет, что мы избегаем «понятия "панславизм", которое еще в сло­варе Брокгауза — Ефрона определено как "стремление к объединению славянских народностей, которое отразилось, прежде всего, в сочинениях словака Коллара"»: «Про "словака Коллара" авторы пишут много, — но "панславизм" стараются всуе не поминать. Тогда придется помянуть еще и "чеха Ганку", разрабатывавшего, на радость имперской политике Николая I, идею политического единения славян под главенством России и употребления русского языка в качестве "общеславян­ского". Тогда придется вспомнить и Вл. Соловьева, который характеризовал по­добное образование ("панмонголизм") как "имя дико", которое, однако, "ласкает слух" — с чего бы это?» Но русскому философу посвящена специальная глава — «Русская философия и топика "славянской взаимности". Николай Данилевский, Константин Леонтьев, Владимир Соловьев (1860—1890-е)», а чешский литератор в монографии многократно «помянут» (см. именной указатель). В то же время мы, действительно, убеждены, что понятие «панславизм» — с его имперскими коннотациями — никак не следует использовать как синоним более многоаспект­ной модели «славянской взаимности». Легко привести примеры, когда публици­сты, манипулируя таким отождествлением, тем самым полемически намекали на политическую связь «славянских взаимников» с интересами Российской импе­рии. В частности, эта установка присуща выступлениям Ф. Энгельса. И хотя «словак Коллар» и «чех Ганка» в разное время сами давали разное политическое толкование «славянской взаимности», сводить эту традицию к «панславизму» — в отличие, например, от М.П. Погодина — терминологическое упрощение. Рецен­зент также пишет: «Авторы старательно "обходят" те проблемы и "движения", ко­торые были особенно показательны для "панславизма" XIX—XX вв.: ни тебе сла­вянофильства, ни "славянских комитетов", ни "всеславянства", ни "евразийства"». Но, к примеру, евразийство, противопоставляющее «наследство Чингисхана» и многонациональную Российскую империю — Западной Европе и славянским на­родам, вообще не связано с «панславизмом».

По мнению В.А. Кошелева, формула (и идея) «славянская взаимность» не­удачна в принципе — с научной и политической точек зрения. Рецензент пишет: «Идея "славянской взаимности", в сущности, естественна для бытия и сознания каждого славянина. С другой стороны, ни идеи "галльской взаимности", ни идеи "германской взаимности" почему-то не вызывали того странного противодей­ствия, какой в иные времена вызывала аналогичная идея у славян. Почему-то именно у них в идею "взаимности" постоянно вмешивался "славянский старый спор"». Но формула «славянская взаимность» изобретена не нами, а кроме того, можно снова напомнить введение к книге, где цитировалось суждение А.Н. Пыпина: «...славянское движение, очевидно, непохоже на национальное движение немецкое или итальянское; это есть стремление объединить не народ, а целое племя — в таком роде, как если бы, например, явилось стремление объединить латинское племя (была и действительно речь о "панлатинизме") или если бы германство возымело намерение слить с собою Голландию, Данию и Скандинавию».

Рецензент критикует статус привлекаемых нами источников: «А насколько "востребованы" были сами эти "тексты" в идеологическом движении той или иной эпохи — это авторов мало волнует. Рассматривается, к примеру, модель "сла­вянской взаимности", заявленная в стихотворении А.И. Одоевского "Славянские девы", написанном еще до начала польского восстания 1830—1831 гг., но опубли­кованном и ставшем более или менее известным лишь в 1859 г., когда уже обще­ство новыми "моделями" наполнилось. То же самое — и с откликом Ф.И. Тютчева на это польское восстание: он стал известен уже после смерти поэта, в 1879 г. (и, отметим, уже после войны за освобождение Болгарии!). Так что большин­ство из "образов, подтекстов, политических намеков и иных средств реализации идеологии", детально разобранных в книге, остались не более как литературными фантомами... » Однако мы и не обещали ограничиваться теми источниками, ко­торые были доступны всем (например, периодика), и особо оговорили: «Некото­рые авторы "славянских" текстов служили профессиональными дипломатами (Ф.И. Тютчев, К.Н. Леонтьев), некоторые — агентами влияния (В.В. Маяковский, И.Г. Эренбург) или "разведчиками и дипломатами поневоле" (Р.О. Якобсон). По­литико-прагматическая установка придавала их поэтическим и философским текстам многофункциональный характер». Такого рода выбор источников об­условлен соответствующим пониманием предмета исследования — «модели и то­пики»: «Для толкования текстов такого рода принципиально не применимы ни чисто политологический, ни чисто исторический, ни чисто филологический под­ход. Что и обуславливает выбор комплексной методологии настоящих очерков: модель "славянской взаимности" анализируется и как (1) историческая идеоло­гия, и как (2) регулярно воспроизводимая (в частности, в русской культуре) то­пика — система аргументов, исторических сюжетов, устойчивых метафор и сим­волов, которые могли существовать и вместе, и порознь».

В.А. Кошелев пишет: «Авторы идут от установки на сенсационность, особен­ную броскость. И охотно используют те откровения, которые имеют к поставлен­ной проблеме, мягко говоря, косвенное отношение. Так, на фоне разговора о «бал­канском и карпатском вопросах» первых десятилетий XX в. описываются "свинофильские" творения И. Зданевича, которые представляют собою "крайний случай антизаединщичества (?)" (с. 200), — и как будто забывается, что в книге речь идет о принципиально ином явлении — о "славянской взаимности". Зачем здесь Зданевич? И почему тогда не вписать в контекст "славянской взаимности" деятельность, к примеру, украинских "самостийников": от гетмана Мазепы (тоже поэта!) до Степана Бандеры?» Но, во-первых, обращение к идеологии «славян­ской взаимности» было впрямь не заказано украинцам: так, ее топика присут­ствует в поэзии Т.Г. Шевченко; во-вторых, использование модели и топики — с методологической точки зрения — включает ее использование как «pro», так и «contra», и Илья Зданевич выявляет некоторые элементы «славянской взаимно­сти», подсмеиваясь над Янко Лавриным, ее открытым и пламенным апологетом.

Учитывая жанровый объем письма, воздержимся от спора по другим пунктам (в том числе по поводу упрека в том, что «всякие раны, возникшие как издержки стремления к "взаимности", — самые болезненные» и «в иных случаях их лучше "не страгивать". А тем более — не касаться в погоне за сенсациями»). И последнее. Предлагаем организовать на страницах «НЛО» форум тех, кто заинтересован в междисциплинарных исследованиях «славянского» аспекта русской литера­туры и культуры.